Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

Записал ли хоть один ботаник, что такое семя любви? Записано ли где-нибудь, сколькими способами это семя может быть посеяно? В каких различных паутинных сосудах способно оно переплыть широчайшие пространства? На какие несхожие почвы способно оно упасть, жить неведомо для всех и дожидаться своего часа для цветения?

Вирджинец вернул Тейлору листок почтовой бумаги, на котором девушка говорила так, как не говорили женщины, которых он знал. Если глаза его когда-либо видели подобных девиц, то взгляды их никогда не встречались; а если подобные девицы когда-либо заговаривали с ним, то речь эта велась с установленной дистанции. Но здесь был вольный язык, вовсе для него новый. Однако, как оказалось, он вовсе не был чужд его пониманию — в отличие от понимания мистера Тейлора.

Мы поехали дальше, миля, быть может, ещё две. Прежде он был полон слов, но теперь едва отвечал мне, так что молчание опустилось на нас обоих. Проехали мы, должно быть, целых десять миль, прежде чем он заговорил по собственной воле.

— Настоящая старая дева про свою долю так легко не заговорит, — заметил он. И тут же процитировал фразу про цвет лица: — «Могу ли я подать на них в суд, если моё пострадает?» — и усмехнулся про себя этому, качая головой. — Что бы ей делать на Медвежьем ручье? — сказал он затем. И наконец: — Полагаю, тот свидетель её в Вермонте и задержит. И матушка её так и будет жить в старом доме.

Так высказался ковбой, вовсе не подозревая, что семя переплыло широкие пространства и теперь дожидается своего часа в его сердце.

На следующий день мы добрались до Санк-Крика. Радушный приём судьи Генри и его супруги стёр бы память о всех тяготах, что я перенёс, — если бы я хоть какие-то перенёс.

Некоторое время я почти не видел Вирджинца. Он вернулся к своей природной манере называть меня иногда «сэр» — привычке, вовсе не принятой в этом краю равенства. Мне было жаль. Общая наша опасность во время бегства Бака и Маггинса привела нас к близости, которой, я надеялся, суждено было продлиться. Но, думаю, дальше этого дело бы не пошло, если бы не некая особа — я вынужден назвать её именно особой. И поскольку я обязан ей тем, что приобрёл друга, чьё предубеждение против меня иначе, возможно, никогда не удалось бы преодолеть, я расскажу вам её маленькую историю — и о том, как её злоключения и её судьба привели нас с Вирджинцем к взаимному расположению. Не будь её, вероятно, я бы и не услышал так много истории о школьной учительнице, и о том, как эта дама в конце концов оказалась на Медвежьем ручье.

Глава VI Эмли

Моей особой была курица, и жила она на ранчо Санк-Крик.

Ранчо судьи Генри славилось несколькими роскошествами. У него, например, было молоко. В те годы его собратья-владельцы своих ранчо нередко имели тысячами голов скота, но ни капли молока, кроме сгущённого. Оттого и масла у них не было. У судьи было его вдоволь. Следующим по редкости после масла и молока в этих скотоводческих краях были яйца. Но у моего хозяина водились куры. Было ли это из-за его давнего увлечения петушиными боями или из-за миссис Генри, сказать не берусь. Знаю только, что, обедая в другом месте, я обычно заставал лишь вечную «свиную грудинку», бобы да кофе; тогда как на Санк-Крике омлет и заварной крем бывали частыми гостями. Проезжий путник рад был привязать здесь лошадь к ограде и сесть за судейский стол. Слава об этом столе разносилась по всему Вайомингу. То был оазис в пустынном меню всей Территории.

Длинные изгороди родового ранчо судьи Генри начинались на Санк-Крике вскоре после того, как этот поток выходил из своего каньона через Боу-Лег. Место это хозяин всегда содержал в порядке, ещё с холостяцких своих лет. Спокойные полчища скота лежали в прохладе тополей у воды или медленно брели среди полыни, кормясь травой, что в те навсегда минувшие годы росла обильно и высоко. Бычки нагуливали жир на его неогороженном выгоне и жирели ещё больше на его обширном пастбище; тогда как малое пастбище, поле миль в восемь площадью, было на несколько сезонов отдано под лошадей судьи, и на этом просторном пространстве резвились и процветали добрые жеребята, которых он выращивал от Паладина, своего привозного жеребца. После женитьбы уверяли меня, влияние его супруги тотчас стало заметно в доме и вокруг него. Были посажены тенистые деревья, предприняты попытки развести цветы, а к курам прибавились куда более хлопотные индюки. Меня же, гостя, только что прибывшего зелёным с Востока, тотчас запрягли на службу. Я взялся за птичий двор и принялся строить курятник получше, пока судья создавал луга в своей серо-жёлтой глуши. Всякий раз, как какой-нибудь ковбой оставался без дела, он забредал в мою сторону и молча наблюдал за моим плотницким искусством.

Эти ковбои носили самые разные имена. Был там Хани Уиггин; был Небраски, и Доллар Билл, и Чокай. Приехали они с ферм и из городов, из Мэна и из Калифорнии. Но романтика американских приключений одинаково влекла их всех на эту великую площадку для игр молодых мужчин, и своей отвагой, своим великодушием и своим весёлым отношением ко мне они являли между собою близкое сходство. Каждый молча наблюдал за моими достижениями с молотком и стамеской. Затем удалялся в барак, и вскоре я слышал доносящийся оттуда смех. Но это бывало лишь по утрам. Днём же, во многие дни того лета, что я провёл на ранчо Санк-Крик, я отправлялся стрелять или ехал верхом к устью каньона понаблюдать за людьми, работавшими над оросительными канавами. Приятные системы воды, бегущей по руслам, прокладывались через почву, и то тут, то там среди золотого зерна раздавался журчащий звук; густая зелёная люцерна колыхалась, казалось, почти сама собой, ибо ветра никогда не бывало; а когда к вечеру солнце ложилось на равнину, расщелину каньона заливал фиолетовый свет, и горы Боу-Лег преображались, окрашиваясь в текучие, невообразимые цвета. Солнце сияло в небе, где никогда не бывало облаков, и полдень не был чрезмерно жарким, а тьма — чрезмерно холодной. И так, в течение двух месяцев, я проводил эти приятные, безмятежные дни, совершенствуя куриное хозяйство, служа предметом всеобщего веселья, живя на вольном воздухе и купаясь в совершенстве довольства.

Меня по справедливости называли новичком. Миссис Генри поначалу пыталась оградить меня от этого унижения; но когда обнаружила, что я неисправимо выставляю свою неопытность в западных делах напоказ всему свету, выпрашивая просвещения насчёт гремучих змей, луговых собачек, сов, голубых и ивовых тетеревов, полынных куриц, того, как набросить лассо на лошадь или затянуть переднюю подпругу седла, и что мой дух воспаряет в восторге при одном виде столь обыкновенного зверя, как белохвостый олень, — она позволила мне носиться повсюду со своим оружием и оставила всякие попытки оградить меня от насмешек, которые мои промахи неизменно навлекали со стороны работников ранчо, её собственного насмешливого мужа и любого случайного гостя, остановившегося перекусить или переночевать.

По имени меня уже не звали, едва угасла первая слабая учтивость, положенная незнакомцу в первые часы знакомства. Меня знали просто как «новичка». Меня представляли всей округе (кругу миль в восемьдесят) как «новичка». Именно так научился обращаться ко мне и Балаам, мучитель лошадей, приехавший с двухдневным визитом. И именно это прозвище, вкупе с моей общеизвестной беспомощностью, едва не положило конец тем немногим отношениям, что у меня сложились с Вирджинцем. Ибо когда судья Генри убедился, что ничто не может помешать мне заблудиться, что для меня не было редкостью отправиться после завтрака прогуляться с ружьём и через тридцать минут перестать отличать север от юга, он устроил мне охрану. Он назначил мне сопровождающего; и сопровождающим этим вновь оказался надёжный человек! Бедного Вирджинца оторвали от работы и товарищей и приставили ко мне нянькой. И на какое-то время это унижение разъедало его необузданную душу. Печальный жребий его состоял в том, чтобы сопровождать меня в моих скитаниях, надзирать за моими промахами и спасать меня от плачевного перехода в мир иной. Он сносил это в учтивом молчании, за исключением тех случаев, когда речь была необходима. Он показывал мне нижний брод, который я сам никогда не мог отыскать, обычно принимая за него зыбучий песок. Он должным образом привязывал мою лошадь. Он советовал мне не стрелять из ружья по белохвостому оленю именно в тот миг, когда обозная повозка проезжала позади зверя, за кустами. Редкий день обходился без того, чтобы ему не пришлось спешить спасать меня от внезапной смерти или от насмешек, что ещё хуже. И всё же ни разу не потерял он терпения, и его мягкий, неспешный голос и внешне ленивая манера оставались неизменными — сидели ли мы вместе за обедом, охотились ли в горах, или же он вёл ко мне мою убежавшую лошадь, потому что я вновь позабыл перекинуть поводья ей через голову и отпустить их волочиться.