Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

На этот раз Вирджинец пустил в ход кнут на Бака.

— И какое же действие, — осведомился я с серьёзностью, равной его собственной, — оказывает это удивительное укорачивание расстояний на кварту виски?

— Коли она снаружи вас, сэр, никакое расстояние до неё не покажется слишком большим.

Он взглянул на меня со взглядом, в котором теперь было больше доверия, чем прежде он мог ко мне питать. Я сделал один шаг к его расположению. Но предстояло сделать ещё много. В этот день он предпочитал собственные мысли моей беседе, и так было все дни этого первого путешествия; тогда как я бы куда охотнее предпочёл его беседу собственным мыслям. Он отклонил несколько моих попыток заговорить о дядюшке Хьюи так, что у меня недостало духу коснуться и Трэмпаса, и того холодного, краткого столкновения, что могло высечь искру смерти. Трэмпас! Я успел позабыть о нём за этой начавшейся молчаливой ездой. Я задумался, доведётся ли мне ещё увидеть его, или Стива, или кого-либо из тех людей вновь. И это раздумье я произнёс вслух.

— В этих краях наперёд не скажешь, — отозвался Вирджинец. — Люди приходят легко, и уходят легко. В обжитых местах, там, в Штатах, даже у бедняка обычно есть дом. Пусть хоть бочка на пустыре — этот малый будет держаться того пустыря, и коли понадобится — всегда его там сыщешь. А здесь, среди полыни, дом человека — это часто просто седельное одеяло. Не успеешь оглянуться — он уже перебрался в Техас.

— Вы и сами успели сменить немало мест, — заметил я.

Но эти слова закрыли ему рот.

— Поглядел я на страну немного, — сказал он, и мы снова замолчали.

Позвольте мне, впрочем, сказать здесь: он отправился «поглядеть на страну» в четырнадцать лет; и к нынешним своим двадцати четырём годам успел повидать Арканзас, Техас, Нью-Мексико, Аризону, Калифорнию, Орегон, Айдахо, Монтану и Вайоминг. Всюду он сам о себе заботился и выживал; и его крепкое сердце ещё не пробудилось ни к какой тоске по дому. Позвольте также сказать вам, что он был одним из тысяч, кочующих и живущих так же, но (как вы ещё узнаете) одним на тысячу.

Медисин-Боу не вечно оставался в виду. Когда я в следующий раз вспомнил о нём и оглянулся, не было уже ничего, кроме дороги, по которой мы приехали; она лежала, точно кильватерный след корабля, через огромную земную зыбь. Нас поглотило безбрежное одиночество. Незадолго до заката показалась хижина; здесь мы провели свою первую ночь. Двое молодых людей жили тут, приглядывая за скотом. Они любили животных. У конюшни на цепи нервно бегал по кругу койот, а то садился на задние лапы и неласково огрызался на подачки с едой. Ручной молодой лось расхаживал туда-сюда через дверь хижины и за ужином попытался столкнуть меня со стула. Привыкший к людям горный баран упражнялся, прыгая с земли на крышу. Стены хижины были оклеены цирковыми афишами, а на полу лежали шкуры медведя и серебристой лисы. До девяти часов один из хозяев беседовал с Вирджинцем, а другой весело наигрывал на концертине; затем мы все улеглись спать. Воздух был точно декабрьский, но в своих одеялах и под шкурой бизона я не мёрз и наслаждался тишиной Скалистых гор. Отправившись перед завтраком, на восходе, умываться, я нашёл в ведре ледяные иглы. И всё же трудно было помнить, что эта тихая, открытая, великолепная глушь (без единой видимой отсюда вершины) лежит на высоте в шесть тысяч футов. А когда завтрак закончился, декабря уже не осталось и следа; и к тому времени, когда мы с Вирджинцем проехали десять миль по своему пути, настал июнь. Но всегда, каждый вздох мой был чист, как вода, и крепок, как вино.

В этот день мы не встретили ни единой живой души. Какой-то дикий скот бросался к нам и от нас; антилопы глядели на нас со ста ярдов; койоты крадучись бежали сквозь полынь, чтобы наблюдать за нами с холма; за полуденной трапезой мы убили гремучую змею и настреляли молодых полынных куропаток, которые оказались отменны за ужином, зажаренные на нашем костре.

К половине девятого мы уже спали под звёздами, а к половине пятого я пил кофе, дрожа от холода. Бака, коня, на это второе утро оказалось трудно поймать. Взбудоражили ли его какие-то холмы, в которых мы теперь оказались, или лучшая здешняя вода вызвала брожение в его нраве, сказать не берусь. Но к тому времени, как мы наконец надёжно его запрягли — или, вернее, ненадёжно запрягли, — мне стало жарко, точно в июле. Ибо Бак, на таинственном языке лошадей, научил дурному и своего товарища по упряжке, и около одиннадцати часов оба они, спознавшись коварными головами, решили сломать нам шеи.

Мы проезжали, как я уже сказал, через гряду полугор. Это была небольшая местность, где росли деревья, текла вода, а равнины на время скрывались из виду. Дорога местами круто шла в гору, а местами были такие места, откуда можно было упасть и покатиться кубарем на дно среди камней. Но Бак, по какой-то причине, счёл эти возможности недостаточно хороши для себя. Он выбрал момент подраматичнее. Мы выехали из узкого каньона прямиком на пятьсот голов скота и нескольких ковбоев, клеймящих телят у костра в загоне. Зрелище, знакомое Баку наизусть. Он тотчас же обошёлся с ним как с ужасающим явлением. Я увидел, как он лягнул на семь ладов; увидел, как Маггинс лягнул на пять ладов; наше неистовое движение хлестнуло мой хребет, точно кнутом. Я вцепился в сиденье. Что-то жалобно звякнуло. Это был тормоз.

— Не прыгайте! — приказал надёжный человек.

— Нет, — сказал я, пока с меня слетала шляпа.

Помощь была слишком далеко, чтобы хоть что-то для нас сделать. Мы невредимо промчались через часть стада, я увидел мелькающие рога и спины. Осыпалась земля, и мы рухнули вниз, в воду, качавшуюся среди камней, и снова вверх, сквозь новую осыпающуюся землю. Я услышал треск и увидел, как мой сундук приземляется в ручей.

— Там ему безопаснее, — сказал надёжный человек.

— Верно, — сказал я.

— Мы за ним вернёмся, — сказал он, не сводя глаз с лошадей и держа ногу на искалеченном тормозе. Впереди был сухой овраг, и негде было развернуться. Дальний его край был террасирован скалой. Нам оставалось попросту опрокинуться назад, если мы не опрокинемся вперёд первыми. Он направил лошадей прямо через него и у самого дна с поразительным мастерством развернул их вправо, вдоль твёрдо запёкшейся грязи. Они пронесли нас вдоль русла до самой головы оврага и сквозь заросли трепещущих осин. Тонкие деревца гнулись под нашим натиском и хлестали повозку, точно бастонадой, пока мы проезжали над ними. Но их ветви опутали ноги лошадей, и мы благополучно остановились посреди беседки из листвы.

Я поглядел на надёжного человека и смутно улыбнулся. Он с минуту разглядывал меня.

— Полагаю, — сказал он, — чувствуете вы себя примерно на полпути между «О господи!» и «Слава богу!».

— Точно так, — сказал я, пока он слезал на землю.

— Ничего не сломано, — сказал он после тщательного осмотра. И позволил себе истинно виргинское ругательство. — Джентльмены, тише! — тихо пробормотал он, глядя на меня своими серьёзными глазами. — Один раз мне таки было страшновато. А ты, Бак, — продолжал он, — иные бы тебя сейчас так отдубасили, что ты бы уж не понял, конь ты или железнодорожная катастрофа. Я бы и сам это сделал, да не поможет.

Я сказал теперь ему, что, полагаю, он спас нам обоим жизнь. Но он терпеть не мог прямых похвал. Он что-то пробурчал в ответ и вывел лошадей из чащи. Бак, объяснил он мне, конь хороший, и Маггинс тоже. Оба вообще-то ведут себя славно, потому судья и послал их за мной. Но у этих мустангов бывают свои дурные дни. Дурной день выпадает не часто; но когда на мустанга находит блажь, ему нужно устроить свой загул. Теперь Бак, пожалуй, месяца два будет вести себя так, как подобает коню. «Они прямо как люди», — заключил Вирджинец.

Подскакали несколько ковбоев — поглядеть, сколько кусков от нас осталось. Мы спустились обратно с холма; и когда добрались до моего сундука, удивительно было видеть, какое расстояние покрыла наша понёсшая упряжка. Отыскалась и моя шляпа, и мы продолжили путь.