Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

Теперь они требовали музыки. Медисин-Боу нахлынул, точно облако пыли, туда, где в зале сидел скрипач; и, подхватив скрипача вместе с танцорами, вновь отхлынул прочь — уже больший Медисин-Боу, всё разраставшийся. Стив предлагал нам полную свободу заведения, повсюду. Он умолял нас требовать всё, что угодно, и сколько угодно раз. Он приказал обыскать город в поисках новых горожан, готовых помочь ему расплатиться по пари. Но, передумав, велел прихватить с собой бочонки и бутылки. Мы отыскали трёх скрипачей, и те усердно играли для нас; и так мы отправились обходить все хижины и дома, где по какому-то чуду ещё могли спать люди. Первый же обитатель высунул голову, чтобы отказаться. Но такую возможность предвидел хозяин магазина. Этот с виду весьма почтенный человек теперь выволок из своей лавки какое-то приспособление, с помощью Вирджинца. Ковбои зааплодировали, ибо знали, что это такое. Человек в окне тоже узнал это устройство и, издав стон, немедля вышел и присоединился к нам. Что это было, я тоже узнал через несколько минут. Ибо мы наткнулись на дом, где обитатели не подавали никаких признаков жизни ни на наших скрипачей, ни на наш стук. И вот адскую машину пустили в ход. Части её оказались не более чем пустым бочонком и доской. Какой-то горожанин сообщил мне, что скоро я обрету новое представление о шуме; и я приготовился к чему-то суровому в духе пороховых зарядов. Но Вирджинец с хозяином магазина уселись теперь на землю, придерживая бочонок, а ещё двое опустились, по-видимому, чтобы качать доску взад-вперёд поверх него, как на качелях. Но бочонок и доска были натёрты канифолью, и они принялись водить доской туда-сюда по бочонку. Знаете ли вы звук, что издаёт на узкой улице телега, гружённая полосами железа? Этот звук — колыбельная в сравнении с тем шатким, ослепляющим рёвом, что поднимался от бочонка. Попробуй вы такое в родном городе — вас бы не просто арестовали, вас бы повесили, и все были бы рады, а священник отказался бы вас хоронить. Голова моя, зубы, весь костяк мой заплясали и застучали от этого гула, и из дома, точно капли, выжатые из лимона, выскочили мужчина с женой. Времени им дано не было. Их подхватило вместе с остальными; и, будучи изгнаны из собственной постели, они теперь с наибольшей яростью набросились на приступ оставшихся домов Медисин-Боу. Всем полагалось выйти наружу. Многие теперь скакали во весь опор на лошадях в прерию и обратно, пока шествие с доской и бочонком продолжало свою работу, а скрипачи играли без умолку.

Внезапно наступила тишина. Я не видел, кто принёс эту весть; но между нами пронёсся слух, что какая-то женщина — жена машиниста, что живёт у водокачки, — тяжело больна. К ней уже приезжал доктор из Ларами. Инженера этого все любили. Доски и бочонка больше не было слышно. Всадники узнали новость и укротили свои забавы. Медисин-Боу постепенно расходился по домам. Я видел, как закрывались двери, гасли огни; видел, как немногие полуночники вновь собрались за карточными столами, а коммивояжёры готовились ко сну; хозяин магазина (более почтенного вида человека не сыскать) выразил надежду, что мне будет удобно на его одеялах; и я слышал, как Стив уговаривал Вирджинца выпить ещё стаканчик.

— Давно мы с тобой не виделись, — говорил он.

Но Вирджинец, тот самый черноволосый малый, что затеял всю эту кутерьму, отказал Стиву.

— Мне надо оставаться в здравом уме, — таково было его оправдание перед другом. И друг поглядел на меня. Отсюда я заключил, что надёжный человек судьи находит меня помехой своему празднику. Но если он так и думал, мне он этого никогда не показывал. Его послали встретить чужака и благополучно довезти до Санк-Крика, и этому поручению он не позволил бы поставить под угрозу никакому соблазну. Он кивнул мне на прощание.

— Коли что для вас сделать смогу — скажете.

Я поблагодарил его.

— Какой приятный был вечер! — прибавил я.

— Рад, что вам так показалось.

Вновь его манера воздвигла преграду моим попыткам сближения. Пусть я и видел его только что вовсю резвящимся, — это были дела, которые он не желал со мной обсуждать.

Медисин-Боу был тих, пока я пробирался к своим одеялам. Так тих, что сквозь воздух доносились глубокие гудки товарных поездов из-за горизонта, через многие мили безмолвия. Я миновал ковбоев, которых полчаса назад видел скачущими и горланящими, теперь укутанных в одеяла под открытым сияющим небом.

— В каком же я мире? — сказал я вслух. — Неужели на этой же самой планете есть Пятая авеню?

И я уснул, размышляя о своей родной земле.

Глава IV В глубь скотоводческой страны

Утро уже давно бодрствовало в Медисин-Боу, когда я наконец покинул свои одеяла. Новый день и его заботы закипали вокруг меня прямо в магазине — главным образом у бакалейного прилавка. Мануфактурные товары спросом не пользовались. Рано вставшие ковбои снова разъезжались по своим делам; а те, у кого после ночного гулянья ещё оставались доллары, тратили их на табак, патроны или консервы для дороги до дальних стоянок. Спрашивали сардины, паштет из курицы, ветчину с приправами — пища, на первый взгляд, изысканная для этих сынов полыни. Но готовая, переносная еда неизбежно играет большую роль в освоении новых земель. Эти пикниковые баночки и жестянки были первыми трофеями, которые Цивилизация обронила на девственную почву Вайоминга. Ковбой ныне ушёл в незримые миры; ветер развеял белый пепел его костров; но пустая жестянка от сардин по сей день ржавеет по лицу западной земли.

Так, прикрыв глаза, я наблюдал за продажей этих банок и успел свести близкое знакомство с неизменной маркой ветчины — тем ярлыком с чёртом, чьи рога, копыта и хвост были обозначены весьма выразительно, всё выкрашено в знойный, чрезмерный багрянец. И каждый всадник, совершив покупку, волочил шпоры по полу, а вскоре стук копыт его коня становился последним, что о нём напоминало. Сквозь моё дремотное внимание пробивались обрывки разговоров, а порой и полезные крупицы знания. Так, например, я узнал истинную цену помидоров в этих краях. Один парень покупал две банки.

— Медоу-Крик уже пересох? — заметил хозяин.

— Дней десять как пересох, — сообщил ему молодой ковбой. И оказалось, что по дороге, куда он направлялся, воды не будет до самого заката, потому что этот Медоу-Крик перестал течь. Помидоры были ему нужны для питья. С тех пор они не раз освежали меня самого.

— Пива нет? — предложил хозяин.

Парень содрогнулся всем лицом.

— Не поминай его при мне! — воскликнул он. — Меня от завтрака вывернет. — Он бросил серебряные монеты на прилавок. — Зарёкся на три месяца, — заявил он. — Буду чист, как первый снег!

И вышел за дверь, звеня шпорами, чтобы проехать семьдесят пять миль. Ещё три месяца тяжёлой работы под открытым небом — и он снова въедет в город, а его молодая кровь будет кричать во весь голос о своём.

— Премного благодарен, — раздался новый голос, вырвавший меня из новой дрёмы. — Ей нынче утром полегче, после лекарства. — Это был машинист, чья больная жена принесла в Медисин-Боу вчерашнее затишье. — Отдам ей эти цветы, как проснётся, — прибавил он.

— Цветы? — повторил хозяин.

— Не вы ли оставили тот букет у нашей двери?

— Жаль, не додумался.

— Она любит смотреть на цветы, — сказал машинист. И вышел неспешно, не успев толком отблагодарить. Он тотчас вернулся вместе с Вирджинцем: за лентой шляпы Вирджинца торчали два-три цветка.

— Не о чем и говорить, — произносил южанин, смущённый всяким выражением благодарности. — Кабы мы вчера знали...

— Вы её ничуть не потревожили, — вставил машинист. — Ей нынче утром легче. Расскажу ей про эти цветы.

— Да не о чем говорить, — снова возразил Вирджинец, почти сердито. — Цветочки выглядели свежо, вот я и сорвал. — Взгляд его тут упал на меня, лежащего на прилавке. — Полагаю, завтрак уже кончается, — заметил он.

Вскоре я был у умывального корыта. Только полседьмого, но многие успели побывать здесь раньше меня — один взгляд на роликовое полотенце сказал мне об этом. Просить у хозяйки чистое я постеснялся и потому отыскал свежий носовой платок и совершил скромный туалет. Посреди этого занятия ко мне один за другим присоединились коммивояжёры, и они безо всяких колебаний пользовались опозоренным полотенцем. В этом смысле у них было передо мной преимущество: грязь была им нипочём.