Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

Но тут я услышал голос, обративший мой взгляд в дальний угол зала.

— Отчего ж ты не остался в Аризоне?

Безобидные слова, как я их здесь записываю. И всё же при звуке их я заметил, как взгляды остальных обратились в тот угол. Какой ответ на них дали, я не расслышал, да и не увидел, кто говорил. Затем прозвучало ещё одно замечание.

— Ну, Аризона — не место для любителей.

Тут оба сдающих, стоявшие рядом со мной, начали уделять внимание группе, сидевшей в углу. Во мне возникло желание покинуть эту комнату. До сих пор мои часы в Медисин-Боу текли будто под солнцем веселья, беспечной шутливости. Теперь это разом исчезло, точно ветер переменился на северный посреди тёплого дня. Но я остался — устыдившись уйти.

Пятеро или шестеро игроков сидели в углу за круглым столом, где были сложены фишки. Взгляды их были прикованы к картам, и один как будто сдавал по одной каждому, с паузами и ставками между. Там были Стив и Вирджинец; остальные — новые лица.

— Не место для любителей, — повторил голос; и теперь я увидел, что это голос сдающего. В его лице читалось то же безобразие, что и в его словах.

— Кто это там говорит? — тихо спросил один из стоявших рядом со мной.

— Трэмпас.

— А кто он такой?

— Ковбой, объездчик лошадей, шулер — да кто угодно.

— С кем это он?

— Похоже, с тем черноволосым парнем.

— Разве это не опасно?

— Полагаю, все мы вот-вот и узнаем.

— У них уже была стычка?

— Не встречались прежде. Трэмпас не любит проигрывать чужаку.

— Он, говорите, из Аризоны?

— Нет, из Виргинии. Недавно вернулся из Аризоны, поглядеть съездил. Прошлый год отправился туда — сменить обстановку. Работает на ранчо Санк-Крик.

И затем сдающий понизил голос ещё сильнее и что-то шепнул на ухо своему соседу, отчего тот ухмыльнулся. После чего оба воззрились на меня.

В углу воцарилась тишина; но теперь человек по имени Трэмпас заговорил снова.

— И десять, — сказал он, отодвигая несколько фишек вперёд. Странно было слышать, как ему удавалось превратить эти слова в личный вызов. Вирджинец смотрел на свои карты. Он мог быть глух.

— И двадцать, — сказал следующий игрок непринуждённо.

Следующий бросил карты на стол.

Теперь была очередь Вирджинца ставить или выйти из игры, и он не сразу заговорил.

Потому заговорил Трэмпас:

— Твоя ставка, сукин ты...

Револьвер Вирджинца оказался в его руке, лежащей на столе, не наведённой ни на кого. И голосом, кротким как всегда, голосом, звучавшим почти лаской, но растягивающим слова чуть более обычного, так что между каждым словом почти образовывалась пауза, он отдал свой приказ человеку по имени Трэмпас:

— Когда ты так называешь меня — улыбайся.

И он посмотрел на Трэмпаса через стол.

Да, голос был кроток. Но в моих ушах он прозвучал так, будто где-то зазвонил похоронный колокол; и тишина, точно удар, обрушилась на весь просторный зал. Все присутствующие, словно под действием некоего магнетического тока, разом осознали этот перелом. В своём неведении, при полной остановке мыслей, я замер на месте и заметил, как некоторые пригибаются или меняют положение.

— Сиди смирно, — презрительно сказал сдающий человеку рядом со мной. — Не видишь, что ли, он беды не ищет? Он дал Трэмпасу выбор — пойти на попятную или схватиться за железо.

Затем, столь же внезапно и легко, как прежде, комната вышла из этого оцепенения. Голоса и карты, стук фишек, дымок трубок, стаканы, поднимаемые для питья, — этот слой гладкой расслабленности выдавал скрытое под ним не более, чем поверхность моря выдаёт его глубину.

Ибо Трэмпас сделал свой выбор. И выбор этот заключался не в том, чтобы «схватиться за железо». Если он искал знания — он его получил, и не ошибся! Больше ни слова не было сказано о том, что он благоволил называть «любителями». Ни в одной компании черноволосого человека, побывавшего в Аризоне, не сочли бы новичком в холодном искусстве самосохранения.

Оставалось одно сомнение: что за человек этот Трэмпас? Публичное отступление — дело незаконченное, по крайней мере для некоторых натур. Я взглянул на его лицо и нашёл его угрюмым, но скорее коварным, чем отважным.

Кое-что прибавилось и к моим познаниям. Ещё раз я услышал в адрес Вирджинца то самое прозвище, каким так свободно пользовался Стив. Те же самые слова, буквально до буквы. Но на этот раз они произвели на свет револьвер.

«Когда ты так называешь меня — улыбайся!» Так я узрел новый пример старой истины: буква ничего не значит, пока дух не вдохнёт в неё жизнь.

Глава III Стив угощает

Минут, наверное, пять я так и стоял, вынося эти безмолвные заключения. До меня никому не было дела. Тихие голоса, азартные игры, стаканы, поднимаемые для питья, — таков был мирный порядок этой ночи. И в мои мысли ворвался голос того самого сдающего, что уже прежде говорил так мудрёно. Настал и его черёд философствовать.

— А что я говорил? — заметил он игроку, которому продолжал сдавать и который продолжал проигрывать ему деньги.

— Когда говорил-то?

— Разве не говорил я, что стрелять он не станет? — продолжал сдающий с самодовольством. — Ты уж приготовился увёртываться. А зря тревожился. Не из тех он, за кого стоит беспокоиться.

Игрок с сомнением поглядел на Вирджинца.

— Что ж, — сказал он, — не знаю, кого у вас тут опасным человеком называют.

— Только не его! — воскликнул сдающий с восхищением. — Он человек храбрый. Это другое дело.

Игрок, кажется, не улавливал этой логики не лучше меня.

— Не храбрый человек опасен, — продолжал сдающий. — Меня трусы пугают. — Он выдержал паузу, чтобы это улеглось у нас в головах.

— Заявился сюда парень во вторник на той неделе, — продолжал он. — Вышло у него недоразумение насчёт выпивки. Так вот, сэр, прежде чем мы успели его угомонить, он покалечил двух совершенно невинных зевак. Они к тому делу отношения имели не больше, чем вы, — пояснил сдающий уже мне.

— Сильно покалечил? — спросил я.

— Одного — да. Тот с тех пор помер.

— А с тем человеком что сталось?

— Так мы ж его угомонили, я ж говорю. Той же ночью и помер. Только не было в этом никакой нужды; вот потому-то я и не люблю бывать там, где трус. Никогда не угадаешь. Он всегда начнёт стрелять раньше, чем понадобится, и неведомо, в кого попадёт. А вот такой, как этот черноволосый малый (сдающий указал на Вирджинца), беспокоить вас никогда не станет. И вот ещё почему беспокоиться о нём не стоит: будет уже поздно.

Этими добрыми словами философствования сдающего завершились. Он поделился с нами частицей своего ума. Теперь же он отдал сдаче карт весь свой ум целиком. Я слонялся туда-сюда, не то чтобы желанный, не то чтобы нежеланный гость, наблюдая за игрой ковбоев. За исключением Трэмпаса, среди них едва ли нашлось бы лицо, в котором не было бы чего-то очень располагающего. Здесь сидели крепкие всадники, примчавшиеся из-под палящего солнца и мокрой бури, чтобы немного развлечься. Необузданная юность коротала здесь досужий час, легко тратя тяжко заработанное жалованье. Городские салуны всплыли у меня в памяти, и я тотчас предпочёл им это заведение в Скалистых горах. Смертей здесь, несомненно, видели больше, но зато и меньше порока, чем в их нью-йоркских двойниках.

А смерть — вещь много более чистая, чем порок. К тому же вовсе не порок был написан на этих диких, мужественных лицах. Даже там, где проступала низость, она не была главенствующей чертой. Отвага, смех, выносливость — вот что я видел на лицах этих ковбоев. И этот самый первый день моего с ними знакомства отмечает во мне некую веху. Ибо нечто в них, и в самой идее их, поразило моё американское сердце, и я не забывал этого никогда, и не забуду до конца дней моих. В плоти их бушевали, буйствуя, наши природные страсти; но в духе их часто таилось истинное благородство, и часто под его неожиданным сиянием их облик обретал героические черты.

Сдающий назвал Вирджинца «черноволосым малым». Портрет этот был написан без прикрас, но верно. У надёжного человека судьи Генри, с которым мне предстояло проехать двести шестьдесят три мили, и впрямь были очень чёрные волосы. Это первое, что бросалось в глаза, если окинуть беглым взглядом стол, за которым он сидел с картами. Но взгляд возвращался к нему снова — притянутый тем невыразимым нечто, что заставляло сдающего так пространно о нём рассуждать.