Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

В этой общей спальне поступили так же, как поступают, занимая место в вагоне поезда. На каждой койке, в знак того, что она занята, лежала какая-нибудь вещь из дорожного скарба или одежды. Пока мы стояли там, вошли двое евреев, раскрыли и разложили свои саквояжи, сложили и переложили свои полотняные балахоны. Затем явился железнодорожный служащий и в этот час, ещё до того, как сумерки вполне сгустились в ночь, начал укладываться спать. Для него отход ко сну означал снять сапоги и сунуть рабочие штаны с жилетом под подушку. Пальто у него не было вовсе. Работа его начиналась в три утра; и даже пока мы ещё разговаривали, он уже захрапел.

— Хозяин магазина — мой приятель, — сказал Вирджинец, — на его прилавке вам будет почти уютно. Одеяла есть?

Одеял у меня не было.

— Койку ищете? — осведомился, подойдя, американский коммивояжёр.

— Да, койку он ищет, — ответил за меня голос Стива у него за спиной.

— Впустую время тратите, похоже, — заметил Вирджинец. Он задумчиво переводил взгляд с одной койки на другую. — Я и не знал, что тут заночевать придётся. Что ж, случалось мне и сидя ночевать.

— Вот эта — моя, — сказал коммивояжёр, усаживаясь на неё. — Мне и половины за глаза хватит.

— Вы уж чересчур добры, — сказал ковбой. — Но не хотелось бы вас стеснять.

— Пустяки. Другая половина ваша. Хоть сейчас ложитесь, коли охота.

— Нет, сейчас, пожалуй, не лягу. Держите койку при себе.

— Да вы поймите, — настаивал коммивояжёр, — коли я вас возьму, так убережён от того, чтобы мне подселили какого-нибудь другого, кто мне не по нраву придётся. Это дело — вроде лотереи.

— Что ж, — сказал Вирджинец (и промедление его было поистине мастерским), — коли вы так ставите вопрос...

— Так и ставлю. Да вы ж чистюля! Побрились вон только что. Ложитесь, когда охота придёт, старина! Я сам-то пока не собираюсь.

Тут коммивояжёр допустил маленькую фальшивую ноту в своих последних словах. Не стоило ему говорить «старина». До этой минуты я полагал его просто любезным человеком, желающим оказать услугу. Но «старина» прозвучало не к месту. В этом слове был ненавистный привкус его ремесла — эта чрезмерная скорость сближения со всяким встречным, эта целлулоидная задушевность, что у девяти из десяти городских выдаёт себя за слоновую кость. Но не таковы сыны полыни. Они живут ближе к природе и знают лучше.

Но Вирджинец невозмутимо принял «старину» от своей жертвы: у него была своя игра.

— Что ж, весьма благодарен, — сказал он. — Попозже я, пожалуй, воспользуюсь вашим любезным предложением.

Я удивился. Владение — девять десятых закона, казалось бы, вот его случай укрепиться в этой койке. Но ковбой замышлял кампанию, не требующую окопов. К тому же лечь спать до девяти вечера в первый же вечер за много недель, когда городские соблазны наконец открыты, было бы скучным делом. Вся наша компания, вместе с коммивояжёром, отправилась теперь в магазин, и здесь мой ночлег устроился без труда. Этот магазин был самым чистым и лучшим местом во всём Медисин-Боу и оказался бы хорош в любом городе — множество товаров на продажу, и хозяин весьма учтивый. Он велел мне чувствовать себя как дома и предоставил в моё распоряжение оба прилавка. На бакалейной стороне лежал сыр, слишком крупный и резкий, чтобы спать рядом с ним со всем удобством, и потому я выбрал сторону мануфактурную. Здесь для меня расстелили толстые стёганые одеяла, чтобы было мягче, и не поставили иных условий, кроме как снять сапоги, поскольку одеяла были новые, чистые и предназначались на продажу. Итак, ночлег мой был обеспечен. Ни одна тревога более не занимала мои мысли. Они целиком обратились теперь к другой койке — и к тому, как же её хозяин её лишится.

Думаю, Стив был любопытен даже больше меня. Время летело. Пари его требовало разрешения, а выпивка — наслаждения. Он стоял у бакалейного прилавка, разглядывая Вирджинца. Но обращался он ко мне. Вирджинец, впрочем, слушал каждое слово.

— Впервые в этих краях?

Я ответил, что да.

— Как вам нравится?

Я сказал, что рассчитываю, что понравится очень.

— А климат как, по нраву?

Я сказал, что климат отличный.

— Жажда от него, впрочем, берёт.

Вот он, тот подтекст, которого явно и дожидался Вирджинец. Но он, как и Стив, обращался ко мне.

— Да, — вставил он, — жажда берёт, пока человек ещё мягок. Обвыкнетесь.

— Полагаю, найдёте эту страну суше, чем ожидали, — сказал Стив.

— Коли у вас привычка частая в этом смысле, — сказал Вирджинец.

— Есть в Вайоминге места, — продолжал Стив, — где часами, часами не увидишь ни капли влаги.

— А коли всё думать об этом, — сказал Вирджинец, — так покажется, что дни, дни целые прошли.

Тут Стив сдался и хлопнул его по плечу с радостным смешком.

— Ну ты и сукин сын! — воскликнул он с нежностью.

— Выпивка теперь за мной причитается, — сказал Вирджинец. — Моё угощение, Стив. Но, полагаю, томиться тебе ещё придётся.

Так они соскользнули в прямой разговор из той речи четвёртого измерения, где меня использовали вместо телефона.

— Картишки сегодня будут? — осведомился Вирджинец.

— Стад и дро, — сообщил Стив. — Чужаки играют.

— Не прочь бы засесть на часок, — сказал южанин. — Чужаки, говоришь?

И затем, прежде чем покинуть магазин, он совершил свой туалет перед этой небольшой партией в покер. Приготовление было простым. Он вынул револьвер из кобуры, осмотрел его, затем сунул за пояс рабочих штанов под рубаху спереди и натянул сверху жилет. Он с тем же успехом мог бы причёсываться — никто, кроме меня, не обратил на это внимания. Затем оба приятеля вышли, и я вспомнил то самое прозвище, которым Стив вновь наградил Вирджинца, хлопая его по плечу. Ясно было, что этот дикий край говорит на языке, отличном от моего, — здесь это слово было ласковым обращением. Таково было моё заключение.

Коммивояжёры покончили со своими делами с хозяином магазина и теперь болтали кучкой у двери, когда мимо проходил Вирджинец.

— Увидимся позже, старина! — окликнул американский коммивояжёр своего будущего соседа по койке.

— Ну да, — отозвался тот и был таков.

Американский коммивояжёр торжествующе подмигнул своим собратьям.

— Он в порядке, — заметил он, дёрнув большим пальцем вслед Вирджинцу. — Он лёгкий. Надо только знать подход. Вот и всё.

— А в чём же есть ваш подход? — осведомился немецкий коммивояжёр.

— Подход в том, что он у меня-то товар не возьмёт, ни у вас; зато он всякому чахоточному, кого встретит, моё снадобье нахваливать станет. Я с ним ещё не покончил. Слышь, — обратился он теперь к хозяину, — как её звать-то?

— Кого звать?

— Женщину, что харчевню держит.

— Глен. Миссис Глен.

— Она ж новенькая тут, нет?

— Месяц как обосновалась. Муж у неё кондуктором на товарняке.

— То-то я гляжу, не видал её прежде. Хороша собой.

— Хм! Да. Такая красота, что я предпочту видеть её женой другого, а не своей.

— Так, стало быть, к ней ходят?

— Да как сказать. С такой репутацией она сюда и явилась. Только всех тут постигло разочарование.

— Значит, поклонников у неё хватало?

— Хватало! Вы ковбоев-то знаете?

— И всем отказ? Может, мужа своего любит?

— Хм! Да поди узнай про этих молчунов.

— Кстати о кондукторах, — начал коммивояжёр. И мы выслушали его анекдот. Публике он понравился; но когда рассказчик бойко перешёл ко второму, я вышел вон. В его россказнях было слишком мало остроумия, чтобы искупить неприличие, и мне стало стыдно, что меня застали смеющимся вместе с ним.

Оставив эту компанию за их всё более откровенными байками, я направился в салун. Там царили тишина и порядок. Пивные бутылки по доллару кварта — такого мне встречать ещё не доводилось; но если не считать цены, жаловаться было не на что. Через двойные двери я прошёл из собственно бара, с его бутылками и головой лося на стене, в дальний зал с его столами. Я увидел человека, снимавшего карты с колоды, и напротив него другого, откладывавшего фишки. Рядом сидел ещё один сдающий, тянувший карты со дна колоды, а напротив него — угрюмый старый деревенщина, складывавший и перекладывавший монеты на уже открытых картах.