Вирджинец: Всадник равнин - Уистер Оуэн

— Вы, полагаю, из старой Виргинии? — начал я.

Он ответил неспешно:

— Стало быть, полагаете верно, сэр.

Лёгкий холодок пробежал по моей непринуждённости, но я бодро продолжал расспросы.

— Много ли здесь встречается таких чудаков, как дядюшка Хьюи?

— Да, сэр, чудаков тут порядочно. Прибывают с каждым поездом.

Тут я оставил свою манеру непринуждённости.

— Хотел бы я, чтобы с поездом прибывали ещё и сундуки, — сказал я и рассказал ему о своей беде.

Не стоило ждать, что моя потеря его сильно тронет; но он принял новость вовсе без комментариев.

— Подождём в городе, — сказал он всё так же учтиво.

А то, что я успел увидеть от «города», представлялось мне, только что прибывшему, совершенно ужасным. Если бы можно было заночевать прямо на ранчо судьи, я предпочёл бы это.

— Не слишком ли далеко туда ехать на ночь глядя? — спросил я.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Ведь в этом саквояже, — пояснил я, — всё, что мне непосредственно нужно; сундук, по правде, может подождать день-другой, если отправить его неудобно. Так что если бы мы выехали прямо сейчас и добрались не слишком поздно...

Я запнулся.

— Двести шестьдесят три мили, — сказал Вирджинец.

На моё громкое восклицание он не ответил ничего, лишь смерил меня взглядом ещё раз и произнёс:

— Ужин, должно быть, уже готов.

Он взял мой саквояж, и я последовал за ним к харчевне в молчании. Я был ошеломлён.

По дороге я прочёл письмо хозяина — короткое, гостеприимное послание. Он весьма сожалел, что не может встретить меня сам. Он уже собирался выехать, когда явился землемер и задержал его. Поэтому вместо себя он посылал в город человека надёжного, который присмотрит за мной и довезёт до места. Там с большим удовольствием ждут моего приезда. Вот и всё.

Да, я был ошеломлён. Как здесь считают расстояния? Скажешь по-соседски «съездить в город» — а это означает... я даже не знал, сколько дней. А что тогда значит «заглянуть на огонёк»? И сколько миль здесь считают действительно далеко? Я воздержался от дальнейших расспросов «надёжного человека». Мои вопросы пока не пользовались особым успехом. Заставлять меня плясать он, конечно, не собирался — это было бы едва ли надёжно. Но и держаться со мной как с равным он тоже не собирался. Отчего же? Чем я заслужил эту скрытую, искусную издёвку насчёт чудаков, прибывающих с каждым поездом? Раз уж его послали присмотреть за мной, он это исполнит, даже понесёт мой саквояж; но шутить с ним я не мог. Этот статный, неграмотный сын земли воздвиг между нами преграду своей холодной, безупречной учтивости. Ни один светский человек не сделал бы этого лучше. В чём же дело? Я взглянул на него — и вдруг понял. Позволь он себе фамильярность в первые две минуты знакомства — я бы, конечно, обиделся; так по какому праву позволил себе фамильярность я? Это отдавало снисходительностью: в этом случае из нас двоих джентльменом оказался он. Вот, во плоти и крови, истина, в которую я давно верил на словах, но никогда прежде не встречал воочию. Существо, что мы зовём джентльменом, коренится глубоко в сердцах тысяч людей, рождённых без всякой возможности овладеть внешним лоском этого рода.

Между станцией и харчевней я много о чём успел поразмыслить. Но мыслям этим суждено было вскоре утонуть в изумлении перед тем редкостным человеком, в чьё общество забросила меня судьба.

Город, как они его называли, нравился мне тем меньше, чем дольше я на него смотрел. Но пока наш язык не растянется и не отыщет слова, подходящего точнее, «город» сойдёт для обозначения такого места, как Медисин-Боу. С тех пор я видел и ночевал во многих подобных. Разбросанные широко, они усеивали фронтир от Колумбии до Рио-Гранде, от Миссури до Сьерры. Они лежали неподвижно, разбросанные по планете безлесной пыли, точно замусоленные карточные колоды. Каждый походил на соседний, как одна старая пятёрка треф на другую. Дома, пустые бутылки и мусор — вечно один и тот же бесформенный узор. Печальнее выветрившихся костей, они казались занесёнными сюда ветром и словно ждали, когда ветер вернётся и унесёт их прочь. И всё же над этой скверной безмятежно плыл чистый, тихий свет, какого не увидишь на Востоке; казалось, они купаются в воздухе первого утра творения. Под солнцем и звёздами их дни и ночи были непорочны и дивны.

Медисин-Боу был для меня первым таким городом, и я тут же прикинул его размеры: двадцать девять строений всего — один угольный жёлоб, одна водокачка, станция, один магазин, две харчевни, один бильярдный зал, два сарая для инструментов, одна кормовая конюшня и ещё двенадцать построек, которые я по разным причинам называть не стану. И всё же этот жалкий кокон убожества заботился о видимости: многие дома здесь носили фальшивый фасад, чтобы казаться двухэтажными. Так они стояли, воздвигая свой жалкий маскарад среди каймы старых консервных банок, а прямо у их дверей начинался мир хрустального света — земля без конца, пространство, через которое Ной и Адам могли бы прийти прямиком со страниц Книги Бытия. В это пространство уходила дорога — через холм и из виду, и снова вверх, уже меньше вдали, и снова вниз, и снова вверх, до рези в глазах, — и так вдаль.

Тут я услышал, как кто-то окликнул моего Вирджинца. Он вывалился, гогоча, из какой-то двери и махнул рукой в сторону шляпы Вирджинца. Южанин увернулся, и я снова увидел то тигриное перекатывание тела и понял, что мой провожатый — тот самый человек с лассо из загона.

— Как оно, Стив? — сказал он весельчаку. И в его тоне я тотчас услышал старую дружбу. Со Стивом он позволял себе фамильярность — и принимал её.

Стив взглянул на меня и отвёл глаза — только и всего. Но этого было довольно. Ни в одной компании я ещё не чувствовал себя таким чужаком. И всё же компания эта мне нравилась, и мне хотелось бы понравиться ей.

— Только что в город? — спросил Стив у Вирджинца.

— С полудня здесь. Поезда дожидался.

— Едешь сегодня?

— Полагаю, тронусь завтра.

— Все койки заняты, — сказал Стив. Это было сказано для моего сведения.

— Вот те на, — сказал я.

— Да ладно, кто-нибудь из этих коммивояжёров, поди, пустит вас к себе на подселение. — Стив, кажется, наслаждался происходящим. У него были своё седло и одеяла, и койки его не заботили.

— Коммивояжёры, значит? — спросил Вирджинец.

— Два еврея с сигарами, один американец с лекарством от чахотки и один немец с побрякушками.

Вирджинец поставил мой саквояж на землю и, казалось, задумался.

— А мне вот как раз нужна была койка на ночь, — тихо протянул он.

— Ну что ж, — предложил Стив, — американец, сдаётся, моется почаще прочих.

— Это мне без разницы, — заметил южанин.

— Разница будет, как увидишь их.

— Да я о другом. Мне бы койку целиком, для себя одного.

— Тогда придётся её сколотить самому.

— Спорим, я возьму немецкую.

— Возьми того, кто не спугнётся. Спорим на выпивку — американскую тебе не заполучить.

— По рукам, — сказал Вирджинец. — Возьму его койку без всякой возни. Выпивка на всю компанию.

— Похоже, ты меня уже обошёл, — сказал Стив, глядя на него с ласковой усмешкой. — Ну ты и сукин... сын, когда берёшься за дело всерьёз. Ладно, бывай! Мне ещё коню копыта чистить.

Я ожидал, что за такие слова его повалят на месте. Мне казалось, он употребил в адрес Вирджинца самое тяжкое оскорбление. Я подивился, что оно слетело с дружелюбных губ Стива так буднично. И подивился ещё больше теперь. Видно было, что он не желал зла — и видно было, что обиды никто не принял. Употреблённое так, это слово явно было похвалой. Я и впрямь вступил в новый для себя мир, и новизна за новизной обрушивались на меня, не давая перевести дух.

О том, где мне спать, я вовсе позабыл за этим любопытством. Что задумал Вирджинец теперь? Я начал понимать, что тишина этого человека — вулканического свойства.

— Умыться не желаете, сэр?

Мы стояли у дверей харчевни, он поставил мой саквояж внутрь. По своей наивности новичка я искал глазами умывальные принадлежности прямо в доме.