Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона

Не сказал Джон Хепберн племяннику и того, что бинстонские уже безо всякого стеснения орали: «сын шлюхи!».

Не то, чтобы они с конем договорились, но Ранний Снег терпел седока и даже не пытался ни сбросить его, ни укусить, за что Патрик был ему несказанно признателен. На пересечении Северной и Южной улиц, на площади близ собора, дядя и племянник и впрямь нашли, что искали. Свора чужих волынок рвала уши, будто стая фальшивящих банши.

— Экая тварь этот Морэй! — процедил Брихин сквозь зубы. — Это же «Бег белой лошади»!

— Что? — не понял Патрик.

— Как что⁈ Это твой пиброх, черти б его взяли совсем, жирного мерзавца…

Площадь была запружена народом — не продохнуть. Студенты и горожане собрались посмотреть на единоборство епископов. Над площадью реяли штандарты бинстонских, украшенные пятиконечной звездой. Но младший викарий собора в память старого Джона отказался открыть двери Морэю и допустить того в часовню Регулуса, чтобы в шествии вынести мощи святого — все дожидались приора.

Джон Хепберн, не меняясь в лице, резал своим конем толпу, как нож — мягкое масло, Патрик и свита следовали за ним. По мере приближения замковых Хепбернов к Бинстонам, городской народ начал рассеиваться, и к центру площади они уже оказались только своей фамилией, Хепберны против Хепбернов.

— Доброго утра, кузен Морэй! — прозвучал над головами бойцов холодный голос железного Джона. — Благоволите освободить дорогу!

— И вам того же, кузен Брихин, — отвечал Морэй, осклабясь. — Но что за срочность?

Они представляли собой разительный контраст — Джон Брихин, в простой полотняной черной сутане, под которой, Патрик догадывался, тоже прячется кожаная со сталью безрукавка рейдера, из всех украшений — только нагрудный крест, был видом суров, как первые рыцари христианства, давшие обет бедности и послушания. Тонзуру на рыжеватых волосах прикрывала маленькая круглая шапочка, чресла опоясаны алым епископским поясом, отчего Брихин казался разрезанным надвое — кентавр, кондотьер, завоеватель.

22

Патрик Бинстон Морэй, напротив, предстал в полном парадном облачении своего сана: шелковая фиолетовая сутана, алый пояс, митра, мантия, все лучшего качества, сплошь покрытое камнями и золотым шитьем. С груди его посверкивало драгоценностей на приличное состояние, пальцы, перебирающие поводья коня, были унизаны перстнями так, что едва сгибались. Младший паж его был одет богаче, чем Брихинский епископ… Но если Морэй умело выбрал время поединка, то Брихин со вкусом его обставил, и именно он, невзрачный на фоне сияющего племянника и разодетого кузена, являлся распорядителем всей пьесы.

— Люди ждут приора — приор прибыл, — коротко отвечал Брихин. — Освободите дорогу, родичи, пора начинать шествие…

— Не знаю, о ком ты говоришь, Брихин, — возразил Морэй. — Старый Джон умер, насколько мне известно, а что до так называемого нового приора… Твой дед не имел права завещать город кому попало.

— Полагаю, у тебя не было бы возражений, завещай он дело тебе? — улыбнулся одними губами Брихин. И, прежде чем противник успел ответить, продолжил. — Не думаю, что ты подходишь на эту роль, кузен Морэй… не думаю также, что Сент-Эндрюс будет доволен таким приором, как ты. Твои подвиги здесь помнят еще со времен студенчества. Мой племянник юн, однако добродетели его юного возраста превышают пороки твоего зрелого, что же до мудрости… так она приходит с опытом.

Его слова потонули в одобрительном гуле горожан. Купечество и юриспруденция понимающе переглядывались, кумушки и девицы тянули шеи, рассматривая молодого графа — белокурый Босуэлл был видом и осанкой принц крови, восседающий на белом коне старого Джона, изящный, с тонкими чертами лица, большеглазый, с упрямо сжатым маленьким ртом. Патрик слишком разительно отличался от тезки, от его расплывшихся телес, от складок жира, перетянутых фиолетовым шелком сутаны, и оттого еще более омерзительных — несмотря на рост, вес, богатство облачения, властные манеры Морэй не имел и десятой доли того сдержанного достоинства, что его юный белокурый кузен. Граф напоминал прелестную фреску из тех, что горожане каждое воскресенье наблюдали на крутом своде собора, отроки в пещи огненной или юность Иоанна Крестителя, словом, был нездешний, далекий и почти совершенный в своей полудетской красоте… правда, думал в этот момент он только о том, как бы не свалиться с коня.

На груди его тяжко сияла рубинами фамильная цепь Босуэллов.

— Стоит ли ждать сошествия опыта в сосуд, столь непрочный? — усмехнулся Морэй. — Жизнь ребенка — что летний цвет, прошла чума, и нет его. Опыт зрелого человека — вот что нужно здешней городской управе.

— Опыта в делах управы тебе, кузен, уж точно, не занимать… Не о тебе ли, Патрик Бинстон, рассказывают, что ни одна девица не выйдет от тебя с исповеди непорочной? — продолжал спрашивать Брихин небрежным тоном, словно о пустяках. — Слыхал я также, что и монахини в графстве Морэй, что ни месяц, рожают не от Святого духа… вот, кстати, не тебя ли там прозвали «повелителем шлюх»? Или, не дай-то Бог, клевещут?

Горожане Сент-Эндрюса разразились свистом и улюлюканьем. Каждая фраза Джона тонула в одобрительных воплях и скабрезных шутках. И выдавал он их ровно с такой паузой, чтобы публика успела заржать, но противник не успел возразить.

Бинстон побагровел от злости и сощурился, пытаясь припомнить хоть один проступок Брихина против кодекса клириков, но сходу не придумал ничего, как выкрикнуть:

— Что тебе до шлюх? Ты ведь блудишь с женами почтенных горожан всюду, где ни появляешься!

К удивлению Патрика, дядя и не подумал отвергнуть обвинение.

— Право, кузен, такому Хепберну, как ты, странно упрекать в этом Хепберна. Я был бы плохим католиком, — отвечал он с еле заметной усмешкой, мелькнувшей на устах, — кабы отрицал Божье творение — женскую красу…

Студенты-теологи одобрительно завопили, молодой епископ был им явно больше по нраву, чем старый.

— А те двадцать молодцов, что стоят у тебя за спиной в полном вооружении — не твои ли бастарды, кузен? — продолжал молодой Джон. — Отличное поголовье скота породил ты во исполнение обета целомудрия, как я погляжу.

Последние слова епископа Брихина подхватил еще более восторженный вой и понес над площадью.

— Мои бастарды — по крайней мере, именно мои бастарды, — подтвердил с ухмылкой Морэй. — А вот чьего ублюдка подсаживаешь в приоры Сент-Эндрюса ты, Джон Хепберн? Смотрите, люди, разве это черные волосы Босуэлла? Разве это его лицо? С каким конюхом переспала его полукровка-мать, чтобы принести Адаму такого наследничка?

Это был сильный ход. Теперь отзовутся все из Бинстона, кто еще помнит Адама, и отзовутся не в пользу Патрика, как пить дать. Успев понять характер наследника, Джон мог догадаться, как тот отреагирует на подобный выпад.

И Брихин чуть тронул шпорами коня, чтоб, не испугав Раннего Снега, подъехать ближе к племяннику, протянул руку, чтобы взять Патрика за плечо, но опоздал — рука упала в пустоту. Белая волна закрыла молодому Босуэллу взор, и только огромным усилием он удержался на краю сознания, понимая, что там — безумие, там смерть, а Мэри МакГиллан больше не придет, она умерла, поэтому надобно самому… и словно со стороны Патрик услыхал свой голос. Ледяной, и в этом почти неотличимый от дядиного, но высокий и ясный.

— Не желаешь ли, чтоб я выпустил тебе кишки, кузен Бинстон? Не смей упоминать чистое имя моей матери, ты, жирная скотина!

23

Рука нашла рукоять меча, потянула из ножен. Ранний Снег не нуждался в шпорах, чутко понимая одно лишь движение колен. Кажется, сам Брихин был слегка удивлен происходящим.

— Глядите-ка, — криво улыбнулся Морэй, — щенок обучен разговаривать!

Но то была последняя из его шуток, потому что на епископа, неумолимо ускоряясь, надвигалась огромная белая глыба — боевой жеребец покойного приора наконец-то почувствовал себя снова в строю. Морэй, защищаясь, махнул своим — и навстречу графу ощетинилось с полдюжины пик.