Он был прав, этот римлянин с больными глазами. Только вот мнение не лечит. Когда в твоей памяти помещается целая империя, каждое утро ты просыпаешься с ощущением, что мир обвалился, а тебя засыпало песком забвения.
В коридоре зажигается свет. Начинается новый день — люди начнут входить в лифты, вносить портфели, говорить о биржах, торгах и ценах. Они будут смотреть сквозь Анну, как сквозь прозрачную стену. Это ей тоже привычно.
Она доводит пол до матового блеска. В отражении мраморной плитки видит своё лицо — и на секунду ей кажется, что на месте отражения стоит та самая гречанка, что держала зеркало в последний час. Чёрные волосы, тонкие брови, в огромных глазах — отблеск кобры.
— Ты дура, — шепчет Анна своему отражению. — Просто дура. Копаешься в мусоре, намываешь полы, когда могла бы указать пальцем на карту и стать богатой.
Она могла бы. Она знает место. Не то, которое ищут археологи с их лопатами и картами, а то, настоящее. Ту комнату, где нет саркофага, но есть стена с одной-единственной надписью. Надпись на коптском: «Она была здесь, пока не стала нигде».
Но Анна не скажет. Потому что иногда единственное, что остаётся у побеждённых — это способность молчать о том, что они знают. И это их гордость. Их честь.
Она выливает грязную воду в слив. Вода уходит с бульканьем, и в этом звуке ей слышится плеск Нила, когда они топили свой корабль, чтобы римляне не нашли их след. Тогда вода была тёплой, пахла илом и лотосами, и в ней отражались звёзды — такие яркие, что можно было считать их как песчинки. Анна стояла на берегу и смотрела, как корабль медленно уходит на дно, унося с собой запах мирры и страха. Теперь вода пахнет хлоркой и чужими трубами. Она холодная, ржавая, и в ней нет ничего, кроме отражения лампы на потолке. Анна смотрит на воду в ведре, и ей кажется, что она темнеет не от грязи, а от времени, которое растворяется в ней. Каждое утро она наливает свежую, и каждое утро она смотрит, как она становится мутной — как будто память окрашивает её в свой цвет. Она не узнаёт эту воду. И всё же она не может отвести от неё взгляд.
Закончив уборку, она садится на подоконник. Достаёт папиросу — дешёвую, с табаком, пахнущим сентябрьским сеном. Закуривает. Затягивается глубоко и с удовольствием. За окном встаёт солнце — оранжевое, как песок в Фивах.
Первый луч падает на её ладонь, и Анна смотрит на эту полоску света, как на живое существо. Ей хочется плакать, тихо, но слёз нет. Она выплакала их ещё при Клеопатре. Потом при Аврелии. Потом в поезде, когда бежала из России и видела, как горит её дом — тот, который она любила в той далекой и некогда родной стране.
«Место захоронения — это не точка на карте, — думает она. — Это момент, когда ты выбираешь остаться с мёртвыми или уйти к живым».
Она тушит папиросу о подоконник. Внизу сигналят такси. Где-то играет джаз — звук доносится с улицы через открытую форточку. Саксофон плачет, как женщина, которая потеряла родину.
Анна встаёт и идёт к следующему этажу. Сороковому. Там тоже надо мыть полы.
Она не знает, что сегодня вечером в этом здании появится человек с древним папирусом, и бегающими глазами, который перевернёт её тишину. Она даже не догадывается, что наконец-то встретит того, кто посмотрит на неё не как на уборщицу, а как на ту, которая несёт в себе больше пыли, чем все египетские музеи мира.
Анна просто берёт в руки швабру, потому что это единственное, что она умеет делать последние две сотни лет — продолжать жить не удивляясь.
на смотрит на небоскрёбы, которые просыпаются вместе с ней, и думает, что они похожи на надгробные плиты великанов. Только надписи на них стёрты — никто уже не помнит, кто их построил. Город дышит, как больной, который не знает, что болен. Он кашляет сигналами машин, хрипит старыми трубами, и его лёгкие — это подземки, которые глотают тысячи людей каждое утро и выплёвывают их вечером, не переварив. Анна стоит у окна и чувствует, как этот город дышит ей в спину, тяжёлый и влажный, как одеяло, которое никогда не сохнет. Она знает: он не умрёт. Он будет болеть вечно, как и она. Только она знает, что такое вечность. Город — нет. Он просто продолжает строить новые этажи, новые мосты, новые надежды, которые завтра станут такими же старыми, как те, на которые она смотрит сейчас. И в этом его сила — и его проклятие.
А за окном Нью-Йорк просыпается, великий и обречённый, как любая столица мира.
---
Глава 2. Тот, кто ищет
Сороковой этаж пахнет кожей, старым деревом и надеждами. Здесь не офис страховой компании, а кабинет частного коллекционера — мистера Гранта. Анна знает это, потому что убирает здесь по вторникам. Он платит отдельно, не через агентство. Наличными. Сто долларов в месяц. Неплохие деньги, которые она прячет под матрас, хотя и не знает, зачем.
Дверь приоткрыта. Внутри горит лампа с зелёным абажуром, как в библиотеках из прошлого века. Грант сидит за столом, сгорбившись, — стареющий мужчина с белыми, как слоновая кость, пальцами. Ему около пятидесяти. Он пахнет камфорой и азартом — тем опасным азартом человека, который всю жизнь искал то, что найти невозможно. Но он не сдаётся.
Анна входит с ведром. На полу — веером рассыпанные бумаги. Она наклоняется, собирает их. Краем глаза видит, что лежит на столе.
Папирус. Настоящий. Тёмный, потрескавшийся, с красными и чёрными значками, такими знакомыми, что у неё перехватывает горло. Она узнаёт эти знаки лучше, чем буквы русского алфавита. Локоть, змея, глаз — и три вертикальные линии, означающие «ложь».
Она застывает. Нервно сглатывает.
— Вы что-то увидели? — голос Гранта скрипит, как несмазанное колесо колесницы.
Анна не поднимает головы. Две тысячи лет научили её не выдавать чувств.
— Да это бумаги, сэр. Вы их рассыпали.
Она кладёт листы на край стола. Рука предательски дрожит — она прячет её в карман халата. Грант смотрит на неё поверх очков. У него водянистые глаза, но достаточно цепкие чтобы распознать ложь. Такие глаза были у римских чиновников, которые проверяли грузовые списки в порту Александрии.
Анна протирает пыль и тихо напевает мотив на коптском. Тот который так любила ее Клеопатра.
— Вы знаете этот язык, миссис?
— Нет, — отвечает она. Слишком быстро. Слишком гладко.
Грант усмехается. Он ставит локти на стол, подпирает подбородок.
— Четыре года я доказываю коллегам, что это не хроника Тутмоса, а послание. Возможно, от Клеопатры. Карта. Только я не могу прочитать третий столбец. Все говорят, это дефект папируса. А я знаю, это шифр. Нарочно. Кто-то не хотел, чтобы место нашли.
Анна зажимает тряпку в кулаке. Она знает третий столбец. Она сама выцарапывала его стилом двадцать веков назад. Там написано: «Путник, не ищи её там, где лежит камень. Ищи её там, где лежит тень».
— Удачи вам, сэр, — говорит она и выжимает тряпку с такой силой, что вода брызгает на пол и белеют костяшки.
Грант смотрит на неё. Вдруг говорит тихо, почти шёпотом:
