Грант стал приходить в бар «У Тима» по вечерам. Не для того, чтобы следить за Анной, нет. Просто он знал, что она там. Иногда он садился за дальний столик и слушал джаз. Смотрел, как она пьёт красное вино маленькими глотками. Она не замечала его. Или делала вид, что не замечает.
Но однажды, когда Лев закончил играть, Грант подошёл к пианино и сказал:
— Сыграйте что-нибудь из Египта. Что-нибудь легкое. Только не современное.
Лев удивлённо посмотрел на него, но кивнул. И заиграл мелодию, которую Грант никогда не слышал — странную, тягучую, как песок под ветром.
Анна застыла с бокалом у губ. Она смотрела на Гранта, и в её взгляде было столько боли, что он чуть не встал и не ушёл. Мелодия попала ему в самое сердце.
И он остался. Он всегда оставался. Потому что он был археологом, а археологи не отступают. Они ждут.
На следующее утро он снова ждал её в кабинете. Она вошла с ведром. Он подошёл к ней и тихо сказал:
— Я знаю, кто вы. Я не знаю, как это возможно, но я знаю. Вы видели её. Вы знаете, где она лежит. Я прав?
Анна подняла на него глаза. И сказала единственное, что могла сказать:
— Да. Знаю. Но я не скажу. Не имею права.
Грант улыбнулся. Впервые за четыре года.
— Я и не прошу. Я просто хочу быть рядом. Я хочу знать, что она есть. Хотя бы в вас. В ваших мыслях.
Анна молчала долго. Потом взяла тряпку, отжала и сказала:
— Тогда помоги мне помыть полы. Это единственное, что я могу дать сейчас.
Он взял швабру.
— Хорошо из уважения к вам, в этот раз пусть будет так. Пусть и давно я этого не делал.
И они стали работать вместе — археолог и уборщица, искатель и хранительница, человек, который родился, и женщина, которая не умирала.
За окном сиял Нью-Йорк — город, построенный на руинах чужих надежд. Но для Гранта он стал городом, где он наконец нашёл не гробницу, а причину жить и надеяться.
Он не умер. Он родился заново — каждый раз, когда она смотрела на него.
---
Глава 4. Вода из-под крана и вода из Нила
У Анны в комнате нет горячей воды. Только ржавая холодная, которая течёт из крана тонкой струйкой с таким усилием, будто ей тоже трудно просыпаться по утрам.
Комната помнит больше, чем Анна. Стены покрыты паутиной трещин — они расходятся от потолка к полу, как карта рек, которые пересохли задолго до того, как она здесь поселилась. Краска на подоконнике вздулась пузырями и облупилась, обнажая тёмное, трухлявое дерево. Половицы скрипят под каждым шагом — негромко, жалобно, как будто они тоже устали нести тяжесть чужих жизней. Ступени на лестнице стёрты до блеска тысячами ног, которые поднимались и спускались, и никто из них не остался. На подоконнике лежит её единственное зеркало — маленькое, в трещине, которая рассекает отражение пополам. Она смотрит в него и видит себя сразу двух: ту, что была в Александрии, и ту, что стоит здесь. Они не сходятся. Трещина между ними становится всё шире. Комната тоже стареет — не так, как люди, а медленнее, незаметнее. Она не покрывается морщинами, она покрывается пылью. Анна знает: когда-нибудь и эта комната станет руиной. Но она останется. Она всегда остаётся.
Она наливает в стакан, смотрит на мутную взвесь — известка, ржавчина, осколки чужих труб, — и ждёт, пока осядет. Через пять минут вода становится прозрачной. Анна зажмуривается и пьёт её маленькими глотками.
Она зажмуривается, чтобы не видеть, как вода мутнеет. Но запах хлорки остаётся — он въелся в её кожу, как въедается запах дыма в старые шторы. Иногда ей кажется, что она пахнет хлоркой даже во сне. Этот запах преследует её повсюду: он в её халате, в её волосах, в её дыхании. Она пробовала мыться с мылом, с уксусом, с дешёвым одеколоном из аптеки — ничего не помогало. Хлорка оставалась, как остаётся имя, которое ты носишь слишком долго, и уже не помнишь, каким оно было до тебя.
Вкус — железо и хлорка. Она помнит воду Нила — тёплую, сладковатую, с запахом ила и лотосов. Ту воду можно было пить прямо с ладони, и она не оставляла налёта на языке. Вкус ее был приятный. Каждое утро она спускалась к реке с кувшином. Клеопатра любила утреннюю воду — она говорила, что в ней сила Осириса, который каждую ночь умирает и каждое утро рождается заново.
Анна ставит пустой стакан на подоконник и смотрит на Нью-Йорк. Утро серое и туманное как недосказанная мысль. Где-то внизу сигналят машины, и этот звук похож на крик чаек в гавани Александрии.
Иногда она не спит по ночам. Не потому, что ей снятся кошмары — она давно забыла, что такое сны. Просто тело отказывается закрывать глаза, когда за окном ещё не начало светать. Тогда она садится на подоконник, поджимает колени к груди и смотрит на огни города. Они не похожи на звёзды — они слишком правильные, слишком ровные, как будто кто-то разложил их по линейке. Но Анна любит их за это. В них нет хаоса. В них есть порядок, которого не хватает её жизни. Она держит в руках кружку с холодным чаем — она не пьёт его, просто греет ладони о керамику. Чай остыл давно, ещё вечером, но она не замечает. Она слушает, как дышит город. Он дышит тяжело, как старик, который поднимается по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке. Где-то внизу хлопает дверь подъезда — звук сухой, короткий, как выстрел. Где-то далеко сигналит машина — один раз, потом другой, потом тишина. Анна закрывает глаза и позволяет этим звукам течь сквозь неё, как воде сквозь пальцы. Она не считает минуты. Она не ждёт рассвета. Она просто сидит и знает, что время идёт. Оно всегда идёт. Даже когда она не двигается, даже когда город замирает в своей бессоннице. Она чувствует, как секунды оседают на её коже, как пыль на старой мебели. И это единственное, что остаётся неизменным. Это единственное, что она может назвать своим.
Она долго не решается идти к Гранту. Вчера она сказала ему слишком много. Мое знание, моя вечная ноша. Он догадывается. Она никогда не произносила этих слов вслух. О том что она помнит. Даже самой себе. Теперь они висят в воздухе, как коптский текст на старой стене.
Но что-то тянет её. Не любопытство, не страх, а странная, почти забытая нежность — как будто она снова держит за руку того римского писца, который учил её греческому у колодца.
Она все же идёт в небоскрёб. В лифте она поднимается на сороковой этаж. Дверь в кабинет приоткрыта. За столом — пусто, но в кресле у окна сидит Грант. Он не спит. Он смотрит вниз, на серые волны Гудзона, которые сегодня особенно похожи на Нил — такой же мутный, такой же медленный, такой же вечный.
— Входите, миссис, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знал, что вы придёте.
Она встаёт у двери. В руках у неё нет ведра. Сегодня она пришла не работать.
— Я хочу показать вам кое-что, — говорит она.
Она достаёт из кармана пальто старую монету. Бронзовую, с отбитым краем. На ней — профиль женщины с коброй на лбу. Грант подходит, не спеша берёт монету дрожащими пальцами. Он смотрит на неё так, как смотрят на реликвию в музее, а потом поднимает глаза на Анну.
