-нибудьдьу
— Я получила её в тот день, когда она умерла. Она велела мне хранить её, чтобы я всегда помнила, что есть вещи дороже денег.
Грант молчит. Он переворачивает монетус обратной стороны -буквы, стёртые почти до гладкости. Он не может их разобрать, но она знает: там написано «Жизнь — это сон, который снится себе сам».
— Вы хотите сказать, что вы...не может быть… — он не договаривает.
— Я хочу сказать, что я была там. Что я держала её руку. Что я слышала её последнее слово. Не «Рим», не «Антоний», а «Никогда». Она сказала: «Никогда не забывай меня, моя девочка. И тогда я никогда не умру».
Анна замолкает. В кабинете тихо, только часы на стене мерно отсчитывают секунды, как песок в стеклянном клепсидре.
— Я не прошу вас найти ее гробницу, — говорит она. — Я лишь попрошу вас не искать её. Там, где вы ищете, нет ничего. Пустота. Пыль. Я сама и есть это место, которое вы ищете.
Грант опускается на стул. Задумывается. Он не выглядит разочарованным. Наоборот — в его глазах зажигается тот странный свет, который бывает у людей, нашедших что-то, неожиданное то, чего никогда не искали.
— Тогда позвольте мне просто быть рядом, — говорит он. — Я больше не археолог. Я просто человек, который хочет знать, как пахнет Нил. Как звучит смех Клеопатры. Как улыбается тишина, когда ты пьёшь воду из старого кувшина.
Она кивает. Медленно, почти незаметно. И подходит к столу, наливает два стакана воды из графина — той самой холодной, нью-йоркской. Она протягивает один Гранту.
— За Нил, — говорит она. — И за Гудзон. Они текут в одном времени. Так было всегда. Просто мы не умеем этого видеть.
Они пьют молча. Вода пахнет хлоркой, но Анна чувствует запах лотосов. Ила и солнца. Жаркий ветер из пустыни. И где-то далеко, за стеклом небоскрёба, в недрах этого безразличного города, ей слышится женский смех — низкий, бархатный, такой знакомый. Такой манящий.
---
Вечером она сидит в баре «У Тима». Лев играет блюз, медленный и тягучий, как пустыня. Анна заказывает красное вино, но не пьёт — смотрит на тёмную жидкость, в которой отражаются огни города.
Лев подходит после выступления. Садится напротив, берёт её стакан, отпивает глоток.
— Ты сегодня странная, — говорит он. — Словно пришла из моего сна.
— Я всегда прихожу из сна, — отвечает она. — Ты не знаешь.
— Расскажи о себе
Она качает головой. Как объяснить этому человеку, что она старше его на две тысячи лет? Как сказать, что в каждой капле воды, которую она пьёт, она видит Нил, а в каждом дожде — слёзы древних богов?
Вместо этого она говорит:
— Я из места, которое можно найти только в памяти. Из города, которого больше нет. Но он остался во мне, в моей памяти — весь: от маяка до последней ступени храма.
Лев смотрит на неё с тоской и пониманием. Он знает только половину, но этого ему достаточно.
— Россия тоже исчезла, — говорит он. — Та, что была моей. Теперь остался только джаз и дым. Память обязывает быть осторожным.
Она кладёт свою руку на его. Тепло. От него исходит живое тепло, которое не имеет срока годности.
— Тогда давай не будем искать прошлое, — говорит она. — Давай просто пить это вино из этого стакана и помнить, что и она когда-то была дождём.
Он не отвечает, просто сжимает её пальцы. За окнами идёт дождь, и Анна смотрит на него и видит не воду с неба, а тёплые струи Нила, которые касаются её ног, когда она стоит на причале и ждёт корабль, который привезёт царицу домой.
Дождь идёт. Она улыбается. И мир становится чуточку меньше — всего лишь комната, двое людей и стакан вина, в котором отражается целая вечность.
---
Глава 5. Три столбца на папирусе
Папирус лежал на столе, как распятое тело Христа. Грант разгладил его влажными пальцами — осторожно, почти нежно, как гладят лицо спящего младенца. Он боялся повредить волокна, даже если они пережили два тысячелетия и вряд ли боялись его прикосновений.
Анна стояла рядом. Она не смотрела на папирус — она смотрела в окно, где серое небо смешивалось с железными крышами домов, и ей казалось, что она видит не город, а туман над пустыней, в котором исчезают караваны.
— Я хочу, чтобы вы прочитали мне, — сказал Грант. — Не всё. Только первый столбец. То, что я уже знаю, но хочу услышать, как это звучит из ваших уст.
Она повернулась. Взяла папирус в руки — легко и привычно, как берут старую фотографию. Пальцы её скользнули по коричневой поверхности, и она почувствовала подушечками те же неровности, что и тогда, когда писала эти знаки стилом.
— Первый столбец, — начала она. — Это перечень даров. То, что Клеопатра приказала взять с собой в загробный мир. Золото, благовония, амулеты. Список длинный, но он не важен. Это просто утварь.
— А второй? — спросил Грант.
— Второй — это проклятие. Предупреждение. Она пишет: «Тот, кто потревожит мой покой, будет жить в вечном страхе. Он увидит лица всех, кого любил, и они будут плевать на него вечно. Он будет искать и не найдёт. Он будет кричать, и никто не услышит». — Анна подняла глаза. — Это не магия, мистер Грант. Это предупреждение. Она знала, что её будут искать. Она хотела предупредить.
Грант кивнул, но в глазах его горел тот же огонь. Он не боялся проклятий. С ними он был знаком давно. Он боялся только одного — что эта тайна умрёт вместе с ней.
— Третий столбец, — сказал он. — Тот, что я не могу прочитать.
Анна замолчала. Она долго смотрела на строки, начертанные её собственной рукой. Она помнила каждую букву. Она помнила, как в ту ночь, когда город уже горел, она сидела в комнате без окон и писала эти строки под диктовку Клеопатры.
— Третий столбец, — повторила она, и голос её стал тише. — Это не карта. Это письмо. Клеопатра писала его не для археологов и не для потомков. Она диктовала, а я писала его для одной женщины. Для меня.
— Для вас?
— В этом тексте она говорит со мной «Ты не ищи моё тело. Оно исчезнет. Ты помни меня, и я буду жить. Там, где твоя память, — там моя гробница. Каждый раз, когда ты будешь пить воду из Нила или смотреть на закат, я буду с тобой. И не позволяй никому найти то, что я спрятала, потому что, если они найдут меня мёртвой, они перестанут искать меня живой».
Грант откинулся на спинку стула. Он смотрел на Анну, и в глазах его было не разочарование, а благоговение.
— Она любила вас, — сказал он.
— Она любила всех, кто был рядом. Но она сильно боялась одиночества. Она знала, что умрёт, и хотела, чтобы кто-то помнил её не как царицу, а как женщину. — Анна положила папирус на стол. — Я ношу её в себе. Она прижала руку к груди. И этого достаточно.
