Они сидели молча. Часы мерно тикали. Отсчитывали время. В комнате пахло пылью и старым деревом. Грант взял стакан воды, но не пил — просто держал его в руках.
— Тогда я больше не стану искать гробницу, — сказал он. — Я буду искать в вас. То знание. Те воспоминания. И если вы позволите, я буду записывать то, что вы помните. Как историк. Как друг. Как археолог.
Анна спокойно взглянула на него. В этом человеке было что-то от римского философа — та же спокойная решимость, то же уважение к чужой боли.
— Вы не сможете записать всё, — сказала она. — Это займёт больше времени, чем у вас есть.
— Я не тороплюсь, — ответил он. — У меня впереди еще осталось немного жизни.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, почти по-детски. И сказала:
— Хорошо. Тогда начнём сегодня. Но не с папируса. С самого начала. С того дня, когда я впервые увидела её.
Она села в кресло напротив, сложила руки на коленях. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, как слёзы. Она закрыла глаза и начала говорить.
---
— Вы хотите знать, — сказала Анна, не оборачиваясь, — какой она была на самом деле. Не той, которую показывают в музеях. Не царицей из учебников. Просто женщиной.
Грант протянул ей стакан с виски.
Она взяла, сделала глоток и поморщилась — виски был слишком дешёвым, слишком резким, но другого у него не было.
— Я впервые увидела её, когда ей было семь лет. Я была рабыней, гречанкой из бедной семьи — мы жили в каморке у городской стены, где пахло рыбой и мочой, и я мыла посуду в доме торговца. В один из дней меня послали во дворец — подать воды на пир. Я стояла у колонны, сжимая кувшин так, что пальцы побелели, и боялась поднять глаза. А она сидела в огромном зале, маленькая, худая, с огромными чёрными глазами, и смотрела на меня.
Анна замолчала, глядя в стакан, как будто видела там что-то, чего не могли видеть другие.
— Клеопатра спросила: «Ты боишься меня?» Голос у неё был тонкий, звонкий, как у ребёнка, который играет во взрослую. Я не знала, что ей ответить. Я просто смотрела в пол и молчала. А она рассмеялась и сказала: «Не бойся. Я тоже боюсь. Только я не могу показать это. Если я покажу, что боюсь, меня съедят. Они только того и ждут». Ей было семь лет. Семь лет — и она уже знала, что мир — это арена, в которой ты или охотник, или добыча.
Анна поставила стакан на подоконник и закурила сигарету. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом старого дерева и влажной штукатурки.
— Её мать умерла рано. Отец был занят войнами и заговорами — он редко видел детей. Она росла одна, среди евнухов и наставников, среди книг и карт. Она училась говорить на семи языках — не потому, что была гением, а потому, что знала: если ты не понимаешь врага, ты уже мёртв. Она заучивала имена римских сенаторов так же, как мы заучиваем расписание поездов на вокзалах. Она знала, что каждый из них может стать её убийцей.
Грант подался вперёд. Он смотрел на Анну с тем же жадным вниманием, с каким смотрел на древние папирусы.
— Она не была красивой в том смысле, в каком красивыми бывают статуи. У неё был длинный нос, немного тяжёлый подбородок, и она была слишком худа. Но когда она входила в комнату, все замолкали. Это была не красота — это была сила. Она умела смотреть так, что человек чувствовал себя прозрачным, как вода. Она умела молчать так, что ты начинал говорить, сам не зная зачем. И она умела любить. По-настоящему так чтобы сгорать до конца до остатка. Она это умела. Это был ее дар. Ее проклятие.
— Она любила Цезаря, — сказала Анна. — Не так, как любят мужчину. Она любила его, как солдат любит командира, как корабль любит капитана. Он был тем, кто видел в ней не царицу — он видел в ней равную. И это было самым опасным, что могло с ней случиться. Потому что, когда он умер, она потеряла не любовника — она потеряла опору. Она осталась одна, с ребёнком на руках, в городе, где каждый хотел, желал ей смерти.
Анна затянулась сигаретой, и дым вырвался из её губ длинной, неровной струёй.
— Когда она бежала из Рима после убийства Цезаря, я была с ней. Мы мчали по ночным улицам, и она прижимала Цезариона к груди так, что он не мог дышать. Я слышала, как его сердце билось — быстро-быстро, как у зверька, который чувствует опасность. Она не плакала. Она не плакала, когда увидела тело Цезаря. Она не плакала, когда корабль отходил от римского берега. Она плакала только ночью, когда думала, что я сплю. Я лежала на палубе и слышала её тихие всхлипывания, смешанные с шумом волн. Это был единственный звук, который я не могу забыть.
Анна замолчала, и в комнате стало тихо. Только дождь стучал по стеклу, как пальцы старого пианиста по клавишам.
— А Антоний? — спросил Грант.
Анна усмехнулась — горько, безрадостно.
— Антоний был другим. Он был солдатом, который любил победы, вино, женщин и войну. Он не был умным, как Цезарь. Он не был хитрым, как Октавиан. Он был просто сильным и добрым — как большая собака, которая готова умереть за того, кто её погладит. И она полюбила его. Не за ум, не за власть — за глубину его сердца. За то, что он не играл в игры. Он просто был рядом. Жил и дышал с ней рядом. Когда он смотрел на неё, он не видел царицу. Он видел женщину, которая устала.
— И он проиграл из-за этого, — сказал Грант.
— Да, — ответила Анна. — Он проиграл. Но он был счастлив. Он был счастлив, когда умирал. Я видела его лицо после битвы при Акциуме — он не боялся. Он смотрел на неё и улыбался. Он знал, что она сделает всё, чтобы сохранить его память его любовь. И он был прав.
Анна затушила сигарету, взяла стакан с виски и выпила залпом.
— Она выбрала смерть, — сказала Анна, глядя на пустой стакан. — Не потому, что боялась Октавиана. Она боялась только одного — что её сделают символом. Что её выставят в цепях, как трофей, как доказательство победы Рима. Она хотела быть царицей до конца. И она была ею.
Анна подняла голову, посмотрела на Гранта. В её глазах не было слёз — только сухая, твёрдая боль воспоминаний.
Она глубоко вздохнула, и её плечи чуть дрогнули.
— Я не говорю с ней по ночам. Не потому, что мне до сих пор больно. А потому, что, когда я говорю о ней, я снова чувствую её руку на своём плече, слышу её голос, который говорит: «Ты справишься, моя девочка. Ты справишься».
Она повернулась к окну. Дождь стихал, и в сером небе показался бледный луч солнца.
— Она была не идеальной. Она была живой. Она ревновала, она злилась, она боялась. Она могла быть жестокой с врагами и бесконечно нежной с теми, кого любила. Она была человеком. И лучшей женщиной из всех нас. И она заслуживает, чтобы её помнили не как богиню, а как ту, которая просто хотела быть счастливой.
Анна взяла еще сигарету, закурила и посмотрела на дым, поднимающийся к потолку.
— Вы спрашиваете, какой она была. Она была мной. Всё, что я помню, — это она. Я ношу её в себе, как носят шрам, который никогда не заживает. И я не хочу, чтобы он зажил. Потому что, если он заживёт, я потеряю её окончательно.
