Анна подошла к ней, обняла. Клеопатра была холодной, как мрамор.
— Ты не должна слушать его, — сказала Анна.
— Я не слушаю, — ответила Клеопатра и вытерла глаза. — Но, когда я слышу это, я чувствую, что я одна. Что никто не поймёт меня.
— Я понимаю, — сказала Анна.
Клеопатра посмотрела на неё. В глазах девочки зажглась искра — та самая, которую Анна видела потом в каждом её взгляде, когда царица принимала решения, от которых зависели судьбы ее народа.
— Ты правда понимаешь?
— Я рабыня, госпожа, — сказала Анна. — Я знаю, что такое быть той, кого не замечают. Но я замечаю тебя. И я никогда не забуду тебя.
Клеопатра улыбнулась. Впервые за этот день — настоящей, детской улыбкой.
— Тогда обещай мне, — сказала она. — Если я умру раньше тебя, ты будешь помнить меня. Не как царицу. Как девочку, которая боялась, что ее забудут быстрее чем солнце сядет за горизонт.
— Я обещаю, я буду помнить— ответила Анна.
И Анна сдержала слово. Она помнила.
---
Анна открыла глаза. Дождь за окном стихал, и в комнате стало тихо. Она смотрела на свои руки, которые уже покрылись легкими морщинками, с пальцами, которые держали швабру вместо каламуса.
— Ты была девочкой, — прошептала она. — Ты боялась темноты. Ты плакала в углу, когда думала, что никто не видит. Но ты выросла. Ты стала сильной. И ты научила меня быть сильной.
Она подошла к окну, открыла его. В комнату ворвался свежий, сырой воздух. Внизу, на мокрых улицах, горели огни, и Анне казалось, что она видит Александрию — не ту, что на картах, а ту, что в её сердце. Узкие улочки, запах хлеба и моря, и маленькая девочка в белом платье, которая смотрит на море и думает: «Я хочу знать всё».
— Я помню тебя, — сказала Анна. — Я буду помнить тебя всегда.
Ветер с улицы коснулся её лица, и ей показалось, что она слышит тихий смех — тот самый, который она слышала в детстве Клеопатры, когда та бегала по дворцовым коридорам, прячась от наставников.
И Анна улыбнулась.
Она сдержала обещание.
Глава 7 Чаша вечности
Закатное солнце Египта просачивалось сквозь решётки из слоновой кости, окрашивая мраморные плиты личных покоев царицы в цвет запёкшейся крови. Анна стояла неподвижно, чувствуя, как тонкий шёлк платья липнет к её спине от липкой августовской жары. В воздухе витал тяжёлый аромат ладана и увядающих роз, смешанный с чем-то металлическим, неуловимым.
Клеопатра, восседавшая на низком ложе, не сводила с гостьи своих глаз, подведённых сурьмой. Она держала в руке фиалу из горного хрусталя. Внутри переливалась жидкость — неяркая, перламутровая, словно в ней растворили свет утренней луны.
— Ты думаешь, я шучу, Анна? — голос царицы звучал бархатисто, но с едва заметной стальной ноткой. — Ты провела при моём дворе три луны. Ты видела, как стареют мои служанки, как сменяют друг друга стратеги, как умирают мои враги, враги моего отца. И ни одна морщина не коснулась моего лица.
Анна усмехнулась, пряча дрожь в кончиках пальцев. Она была простой рабыней, и верила в логику, в силу простого человеческого рассудка, но никак не в магию.
— Великая царица, — произнесла Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я видела, как вы пьёте вино, смешанное с толчёным жемчугом, и как ваши повара добавляют золото в хлеб. Думаю, секрет вашей красоты кроется в умелых руках жрецов и в отличных генах Птолемеев.
Клеопатра тихо рассмеялась, и смех этот прозвучал как звон разбитого стекла. Она поднялась, и её одежды из полупрозрачной ткани невесомой дымкой окутали стройное тело.
— Глупая девочка, — прошептала она, приближаясь. — Ты думаешь, я боюсь смерти? Нет. Я победила её. Этот эликсир — не выдумка жрецов. Его рецепт я выкупила ценой жизни любимого евнуха. Он сделан из слёз феникса и крови последнего василиска, смешанных на закате дня, когда небо целует землю. Это священный дар Анубиса.
Она остановилась в двух шагах от Анны. От Клеопатры пахло мирабеллой и опасностью.
— Ты мне нужна, Анна. Ты смела, ты умна и, самое главное, ты чужая. Мои придворные завтра уже расскажут всем, что я сошла с ума. Мне нужны глаза, которые увидят следующий век. Твой век.
Анна перевела взгляд на фиалу -ритуальную чашу. Она помнила, как утром пила молоко с мёдом, которое, как она подозревала, было отравлено. Она ждала яда для царицы, поданного врагами, но не этого. Она ждала шипения, горечи, ужасного вкуса. Вместо этого перед ней стоял эликсир вечной жизни.
— Надеюсь, что это не яд, намешанный врагами— тихо сказала Анна, беря фиалу в руки. Тёплый фарфор странно пульсировал, словно внутри билось сердце. — Если это обычная микстура, чтобы усыпить меня и избавиться от лишней свидетельницы, — к чему весь этот театр, о царица?
— К тому, — прошептала Клеопатра, касаясь губами уха Анны, — что у тебя нет выбора. Если выпьешь — либо станешь бессмертной, либо умрёшь быстро.
Анна посмотрела в глаза царицы. Они были бездонными, как Нил в половодье. В них не было безумия, как она ожидала. В них была древняя, усталая мудрость — и липкий страх одиночества.
«Она врёт, — стучало в висках Анны. — Всё это пыль и фокусы».
Но рука дрогнула. Она поднесла краешек фиалы к губам.
Запах был странным: мёд, металл и… пыль веков. «Ну, прощай, жизнь», — мысленно усмехнулась Анна, и сделала глоток.
Жидкость оказалась густой и обжигающе-холодной. Она не потекла внутрь, а впиталась, расползаясь льдистыми иглами по горлу, по венам, проникая в самое нутро. Анна почувствовала, как мир на миг сжимается до точки, как звуки мраморного зала глохнут, а свет заката становится невыносимо ярким.
Она упала на колени, хватая ртом воздух, ожидая судорог или жара. Но пришла лишь странная лёгкость. Боль в спине, мучившая её последние дни от долгого сидения, ушла. Ушла сухость в глазах. Ушла тяжесть в ногах. Руки уподобились крыльям чайки.
— Ну как? — спросила Клеопатра, склоняясь над ней.
Анна медленно подняла руки. Кожа на них осталась прежней, но ей казалось, что она видит не просто свет, а структуру света. Она видела, как пылинки танцуют в воздухе, слышала, как где-то в дворцовом саду лопается бутон.
— Это… не больно, — прошептала Анна с удивлением.
Клеопатра хотела что-то сказать, но Анна вдруг увидела, как время вокруг неё треснуло, как старая амфора. Вместо закатного огня перед глазами встал полумрак других покоев — знакомое ложе, на нём неподвижное тело царицы, у руки — чёрный аспид. Рядом стоял римский легионер, глядя на мёртвую женщину с хмурым презрением, и молодая рабыня, вытирающая слёзы краем, покрывала.
