Победа Барбары Уорт - Райт Харольд

Ирландец увидел человека высокого и худощавого, но той жилистой, крепкой и гибкой сухопарости, что придавала ему вид, будто самим ветром и солнцем вытесан. Он тоже был без куртки, но носил незастёгнутый жилет поверх свободной грубой рубахи. Красный платок был небрежно завязан на шее. С его широкополой высокой шляпой, грубыми штанами, заправленными в высокие сапоги, кожаными манжетами на запястьях и небрежно подпоясанным патронташем с длинным сорок пятым, весь его наряд выражал вольную свободу диких земель, а тёмное худое лицо, оттенённое чёрными как смоль волосами и длинными прямыми усами, хранило облик широких, выжженных солнцем равнин.

С хмыканьем, в котором могло звучать как одобрение, так и презрение, ирландец повернулся и, порывшись в фургоне, извлёк жалкое подобие шляпы. Затем, наклонившись снова, на сей раз между тюками сена, поднял куртку — достойную пару шляпе. Тщательно он ощупал карман за карманом. Поиски его увенчались короткой глиняной трубкой и половиной спички — не более. С усилием он обшарил карманы штанов. Затем снова обыскал куртку, бормоча себе под нос обрывки фраз, от того не менее выразительные, что были незакончены: «Куда ж, дьявол его дери… Ну не дела ли… Вот уж…» С характером, не улучшившимся от такой потери, он с досадой швырнул одежду наземь и сердито поднял глаза. Молчаливый возница как раз протягивал ему кисет с табаком.

Ирландец, снова хмыкнув, забрался под пустое сиденье и, тяжело перелезая через спинку переднего, грузно уселся рядом с возницей. Не спеша, обстоятельно набив трубку, он вернул кисет владельцу и чиркнул половинкой спички о свою похожую на столб ногу. Заслонив ладонями крохотный огонёк, прежде чем поднести его к трубке, он задумчиво заметил: «Ну и отчаянный же ты дурак — этак нарушать мой честный сон, паля из своей пушки. Есть у меня мысль проучить тебя за подобное безобразие». Последнее слово потонуло в громких, чмокающих затяжках — он раскуривал огонь в чашечке трубки под самым носом.

Пока ирландец повторял свою угрозу, возница ловким движением скрутил самокрутку и, наклонившись как раз вовремя, поделился огарком спички со своим ворчливым соседом. В тот миг голубые глаза над трубкой встретились прямо с чёрными глазами над самокруткой, и слабый огонёк одобрения ответил серьёзному взгляду понимания.

Собрав вожжи и тщательно их разобрав, возница обратился к упряжке: «Эй, Бак! Молли! Джек! Пит!» Мулы дружно налегли. И снова тишину древних, как мир, холмов разбил дребезжащий грохот тяжело окованного фургона да звон и стук подкованных копыт.

Ирландец с невозмутимым видом посасывал короткую трубку, сиденье фургона тяжело оседало под его весом на каждом толчке колёс, а из-под истрёпанных полей его шляпы свирепые глаза озирали дикий пейзаж, время от времени искоса поглядывая на своего молчаливого, безучастного соседа.

Упряжку снова остановили передохнуть на тяжёлом подъёме. Долго и внимательно ирландец озирался вокруг, а затем, резко повернувшись к всё ещё молчаливому вознице, целую минуту смотрел на него, прежде чем произнести с нарочитой, шутливой церемонностью: «А может, сэр, коли уж вы этакий адский говорун, не утомит ли вашу словесную мощь сверх всякой меры, коли осмелюсь я спросить, что за чёртово место это такое?»

Мягкий, неспешный говорок другого ответил: «Само собой. Это вот Ничьи горы впереди».

«Ничьи, значит; да оно и похоже. А куда, говоришь, ты путь держишь?»

«Мы держим на Рубио-Сити. Это вот старая тропа Сан-Фелипе».

«Ага! Стало быть, едем мы в Рубио-Сити, вот оно как? Мне-то это всё равно что нигде вовсе. Ну что ж, любопытная новость. Едем мы в Рубио-Сити. Может, соблаговолите объяснить мне, сэр, как я вообще сюда попал?»

«А то как же. Ты сюда попал в этом вот фургоне, из Сан-Фелипе».

От протяжного ответа горячая кровь бросилась в лицо вспыльчивому ирландцу, и жилы на его толстой шее вздулись, точно готовые лопнуть. «Меня зовут вовсе не Майк, а Патрик Муни!» — взревел он. — «У меня две добрых глаза в голове, чтоб самому разглядеть твой чёртов старый фургон, и уж тем более две добрых руки, чтоб разломать тебя на куски за этакую наглую вяленую селёдку, что возомнила, будто может увозить меня куда вздумается, похитивши без моего на то согласия. За глоток воды я бы к тебе…» Он резко обернулся, потому что возница спокойно указывал в конец сиденья. «Это что? Что там такое?» — потребовал он.

«Вода», — протянул темнолицый. — «Не думаю, чтоб ты выпил её всю в тот раз».

И снова здоровяк поднял флягу и пил долго и жадно. Утерев рот тыльной стороной волосатой ладони и вернув флягу на место, он повернулся к соседу — голубые глаза его блестели неподдельным одобрением. Задумчиво почесав затылок, он сказал: «И всё из-за того, что захотелось мне вкусить благ да радостей цивилизации снова, после трёх долгих месяцев в том чёртовом изыскательском лагере, — что есть право всякого здорового человека с деньгами в кармане».

Возчик тихо рассмеялся. «Уж ты вкушал их, это точно, да вдоволь».

Тот взглянул на него с пробудившимся интересом. «Ты там был?» — спросил он.

«Малость», — последовал лаконичный ответ.

Ирландец снова озадаченно почесал затылок. «Совсем не припомню. Была там, случаем, какая заваруха?»

Тот усмехнулся. «Малость пошевелились, было дело».

Патрик Муни кивнул головой. «Ага: обычно так оно при таких обстоятельствах и бывает. А полиция там, само собой, была — один, а то и двое?»

«Пятеро», — сказал человек с вожжами, мягко.

«Пятеро! Матерь Божья! Не ударил я в грязь лицом. И фургон у них был? Само собой — пятеро полицейских пешком отродясь не ходили. Один бы, может, и пришёл, кабы удобно было, но пятеро — никогда! Скажи мне, приятель, кто ж ещё был на этом празднике? Нет — постой-ка минутку!» — перебил он сам себя. — «Эти самые копы малость освежают мне память. Не было ль там ещё компании матросов с одного из тех больших кораблей?»

Возница кивнул.

Тот, довольный успехом своих умственных усилий, продолжал: «Ага — а я мирно попивал вместе с ними, покуда кто-то не отпустил наглое замечание насчёт моей наружности, а не то моих предков, уж не упомню чего именно. Но ты-то где был?»

«Ну, видишь ли, — принялся объяснять возница на свой неспешный лад, — дело было так. Тот самый салун был битком набит матросами, все, кроме тебя да меня. Я изрядно любовался, как ловко ты управлялся с тем здоровяком, что открыл собрание, а заодно и с двумя его дружками, что вызвались его поддержать. Работа была что надо. Остальная толпа сбилась в одном конце зала, и когда ты начал держать речь перед этим собранием, так сказать, о нравах, характере, обычаях и воспитании матросов вообще и присутствующей компании в частности, я сразу смекнул, что ты откусил больше, чем сможешь прожевать. Никак не годилось, чтобы один человек управился с целой этой оравой голыми руками, так что я подобрался поближе, изрядно наслаждаясь твоими речами, а когда началась давка к скамье кающихся, я развернулся во всю ширь и взял на себя команду над всей этой сумятицей мигом. Тут я и сделал своё маленькое предложение. Я сказал им, что, будучи единственным на всех этих подмостках, кто не матрос и не ирландец, я почитаю своим долгом судить эту тризну, так сказать, и что ставки двадцать к одному, не считая ножей, идут решительно вразрез с моими убеждениями. К тому же, будучи единственным незаинтересованным зрителем, я имею свои права. Тогда я предложил поставить всё, что у меня было, деньга в деньгу, что ты управишься со всей оравой, беря их по двое зараз. Знал я, что ставки немалые, но приметил я, что те трое, что открыли собрание, всё ещё пребывали под влиянием. Больше того, я взял на себя присмотреть, чтоб условия соблюдались добросовестно».

«Матерь Божья, вот так гулянка!» — вклинился ирландец. — «А я-то, пьяный, ничегошеньки толком не помню! Ставку-то они приняли? Ах ты, обожжённый солнцем чёртов сын — приняли, а?»

«Ещё как приняли», — протянул возница. — «Я держал их всё время под прицелом».

«Ура! И справился я? Скажи скорей — справился я? Само собой, справился бы, кабы ничего не стряслось».