Джентльмен Джим (ЛП) - Мэтьюз Мими

Сент-Клер покачал головой.

— Нет.

— Дженни была всем, что у меня осталось от тебя. Последней ниточкой, связывавшей нас в этом мире. И вот я сидела рядом с ней. Держала её за руку, как сейчас ты держишь мою. Держала, пока она не испустила последний вздох. Я сделала это из-за тебя. Потому что так сильно любила тебя.

— Чёрт бы тебя побрал, Мэгги.

Её сердце бешено забилось. Это было далеко от признания в том, кем он был на самом деле, но в её глазах это было именно оно. Она подняла его руку и прижала к своей щеке.

— Николас…

— Нет, — низко и твёрдо сказал Сент-Клер. Он взял её лицо в свои ладони. — Больше не надо.

— Чего не надо? Правды?

Её сердце колотилось, когда он прикасался к ней. Она чувствовала тепло его руки сквозь перчатку, ощущала тщательно сдерживаемую силу, скрытую в нежном прикосновении его пальцев.

Джейн говорила, что он опасен. Смертельно опасен.

Возможно, так оно и было.

Но Мэгги не испугалась.

— Мне притвориться, что прошлого никогда не было? Что мы с тобой впервые встретились той ночью на Гросвенор-сквер?

— Если спросить меня, мы и вправду встретились впервые той ночью, — сказал Сент-Клер. — Нет нужды притворяться.

Если спросить его.

У неё перехватило дыхание. Это было самое близкое к признанию, которое он когда-либо делал. Признание — и предупреждение. Он не хотел говорить о прошлом. Не хотел признавать, кем был, или кем они были друг для друга.

Она предполагала, что у него были на то причины. Некоторые из них были очевидны. Он претендовал на положение, которого у него не было. Ради всего святого, выдавал себя за богатого виконта. И лорд Аллендейл, похоже, поощрял этот обман!

Что это было? Мошенничество? Уловка ради денег или власти?

— Ты просишь меня забыть прошлое, — сказала она. — Но я не забыла. Ни на миг за все эти годы. Я никогда бы не смогла…

— Мисс Ханиуэлл…

— Мэгги.

— Мэгги.

Он провёл рукой по её подбородку, слегка задев ямочку. А затем снова прошептал её имя, и в его низком баритоне звучала нежность, граничащая с благоговением.

— Мэгги.

Она пристально, испытующе смотрела ему в глаза.

— Я даже не знаю, как тебя называть.

— Сент-Клер тебе не нравится?

— Это титул.

— Это мой титул, — сказал он. — Но, если тебе так удобнее, когда мы наедине, я разрешаю тебе называть меня по имени.

Мэгги просияла.

— Ты правда…

— Джон.

Она нахмурилась. Не Николас. Джон Бересфорд, виконт Сент-Клер. Он не признавался, что он кто-либо иной.

— Джон, — сказала она.

Джон. Сент-Клер. Милорд. Какая разница? Как бы он ни хотел, чтобы она его звала, он был Николасом. Её Николасом. И всё же…

И всё же, произнося это имя, она задрожала. Она задрожала так, словно он был тем незнакомцем, за которого себя выдавал. Будто он вовсе не был Николасом Ситоном.

Губы Сент-Клера изогнулись в кривой улыбке.

— Не стоит смотреть так, будто проглотила яд.

Он приподнял её лицо к своему, лаская большим пальцем уголок её нижней губы.

— Так. Скажи ещё раз.

На её щеках вспыхнул тёплый румянец.

— Джон.

Всё ещё держа её за подбородок, Сент-Клер склонился, чтобы поцеловать её.

Мэгги закрыла глаза. Её пульс участился, как бывало, когда одна из её лошадей приближалась к особо опасному препятствию. Та самая уникальная смесь страха, восторга и первобытного возбуждения. Это было словно материнское молоко для Ханиуэллов. Её губы слегка приоткрылись в затаённом ожидании.

Но прежде чем Сент-Клер успел коснуться её губ, он замер. Послеполуденный ветерок донёс до них стук колёс экипажа и далёкий смех. Он издал короткий, печальный усмешку.

— Светский час начался.

Мэгги напряглась. Она не была юной дебютанткой, чью репутацию нужно было ревностно оберегать, и не была одной из тех несчастных, чья жизнь регламентирована каждым правилом приличия. Тем не менее, правила существовали.

Она была незамужней леди, сидевшей наедине с неженатым джентльменом. Причём не с кем-нибудь, а с виконтом Сент-Клером. С тем самым человеком, который всадил пулю в плечо Фредерика Бертона-Смита.

Она мысленно застонала. Джордж Трамбл предупреждал её о сплетнях, а она только подлила масла в огонь.

— Нам нужно идти.

Она отстранилась от него, поднимаясь так быстро, что чуть не запуталась в подоле своего платья.

Сент-Клер мгновенно встал и поддержал её.

— Тише, — пробормотал он. — Они ещё в нескольких минутах от нас. У нас есть время.

— Чтобы выбраться из парка незамеченными?

— Боюсь, это невозможно. Но у нас есть время, чтобы благополучно вернуть тебя в экипаж. После этого мы будем всего лишь парой, совершающей послеобеденную прогулку.

— Но все уже говорят об этом! Если Фред услышит…

— А какое это имеет значение?

Он подхватил её шляпку и надел ей на голову, ловко завязывая ленты, прежде чем она успела возразить.

— Бертон-Смит не твой отец.

— Нет, но… Бисли-парк, мои деньги и… завещание отца…

Она взглянула на него.

— О, ты не понимаешь, в каком я положении!

Сент-Клер на мгновение замер, поправляя свою шляпу. Его губы сжались в жёсткую линию.

— Нет, скорее всего, не понимаю. Но я очень скоро всё выясню, можешь не сомневаться.

Граф Аллендейл часто отмечал необычайное хладнокровие своего внука. Эта черта была усвоена в суровой школе жизни: никогда не поддаваться берсфордскому норову, никогда не позволять эмоциям брать верх над разумом. Сент-Клер убедился, что ледяная сдержанность чаще обезоруживает противника, чем резкие слова или демонстрация силы.

И всё же он никогда до конца не был уверен, одобряет ли дед его холодность.

До сегодняшнего дня.

Сидя в великолепной гостиной на Гросвенор-сквер под двумя парами проницательных, алчных глаз, изучавших его, будто поддельную картину, Сент-Клер готов был поспорить на что угодно, что дед не только одобрял его холодность, но и восхищался ею.

Жаль, что сам граф не был способен на такую же сдержанность. Стоило миссис Лавинии Бересфорд — вдове его троюродного брата — лишь намекнуть на давно умершего сына, как граф взорвался.

— Какое, чёрт возьми, вам дело до брака моего сына? Вы прервали с ним общение, как и весь остальной свет. Неужели ждали официального объявления о помолвке? Приглашения на свадьбу?

Миссис Бересфорд, мать того самого человека, что унаследовал бы титул, не будь Сент-Клера, была болезненно худой женщиной с птичьими чертами лица и обманчиво легкомысленным видом. Приехав с сыном четверть часа назад, она устроилась на краешке дивана и принялась безостановочно болтать.

— Что я такого сказала? — хихикнула она. — Вы же не думали, что я имела в виду…? Я просто поинтересовалась…

Её острый взгляд снова скользнул по Сент-Клеру, и страусиные перья на шляпе затрепетали.

— Знаете, это и вправду удивительно. Я никогда не встречала вашу мать. И не знаю никого из её семьи.

Сент-Клер холодно выдержал её взгляд. Он знал, что это произойдёт. Дед подготовил его. Они должны были встречать подобные выпады спокойно, но твёрдо, без излишних протестов.

Таков был план, по крайней мере.

— Откуда вам их знать? — взревел Аллендейл. — Мой сын жил в изгнании! Он не ухаживал за девицами в «Альмаке»!

— О, Боже. Я неудачно выразилась, не так ли? — она обратилась за помощью к сыну. — Лайонел?

Лайонел Бересфорд, приближавшийся к тридцати, мало походил на того «юного щенка», о котором Сент-Клер столько лет слышал от деда. Он был крупным джентльменом, всего на дюйм-два ниже Сент-Клера, а его объёмы едва сдерживались пёстрым жилетом и облегающими панталонами. Его светло-каштановые кудри были небрежно уложены, мясистый подбородок покоился на искусно завязанном шейном платке. В нём чувствовалась нарочитая, отработанная праздность.

Сначала Сент-Клер счёл его начинающим денди. Но уже через пятнадцать минут стало ясно: Лайонел Бересфорд был существом иного порядка.