Джентльмен Джим (ЛП) - Мэтьюз Мими

Тогда она была готова на всё. Она не думала о своей хрупкости. Не задумывалась, что может себе навредить.

Папа был точно таким же — неукротимой стихией. Его смерть, когда она пришла, была стремительной и неотвратимой. Сердце отказало во время осенней охоты в Бисли-парке. Он рухнул с седла и умер ещё до того, как тело коснулось земли. Именно так папа и хотел бы уйти — ярко вспыхнув и сгорев дотла.

А она была вынуждена наблюдать, как её собственное пламя медленно угасает — всего лишь тлеющий уголёк в пепле той жизни, что когда-то бушевала.

Если бы только Николс вернулся раньше. Если бы он увидел её за несколько месяцев до того, как болезнь Дженни Ситон сжала её лёгкие своими цепкими пальцами. Если бы только…

— Ты сегодня очень тиха, — сказал Сент-Клер.

Она подняла на него глаза, с усилием выдавив лёгкую улыбку.

— Много мыслей.

— Хочешь поделиться?

Впереди Джейн и лорд Мэттингли свернули на тропинку направо и скрылись из виду. Сад у Трамблов был невелик, но недостаток размера с лихвой компенсировался ухоженностью. Повсюду виднелись беседки, шпалеры и искусно подстриженные деревья, создававшие уединённые уголки среди цветников и зелени.

Мэгги остановилась у каменной скамьи. Розовая шпалера скрывала её с тыла, а вьющийся плющ маскировал боковины. Идеальное место для приватного разговора.

— Может, присядем?

На лице Сент-Клера отразилось почти комическое облегчение.

— Да. Пожалуйста. Я всю неделю пытался застать тебя одну.

Она рассмеялась.

— Теперь это куда сложнее, правда? Мы уже не дети.

Она села на скамью, поправив складки своего муслинового платья с цветочным узором. Это было одно из её новых платьев от мадам Клотильды. Та знатная модистка полностью оправдала восторги Джейн — маленькая француженка неопределённых лет с острым взглядом, которая управлялась иглой как фея-крёстная со своей волшебной палочкой.

Да, Мэгги утратила былую свежесть юности, и болезнь отняла у неё некогда столь хвалёные формы, но фасоны мадам Клотильды творили чудеса — цвета, что шли к лицу, и крой, умело подчёркивавший сохранившиеся достоинства, возвращали её к жизни.

Сент-Клер опустился рядом. Близко. Слишком близко.

— Мисс Ханиуэлл…

— Ты не можешь продолжать это отрицать.

— Я вынужден, — ответил он. — Я уже говорил вам. Я не твой друг детства. Мистер… как там его.

— Николас Ситон.

Она повернулась к нему лицом, и её колено коснулось его. Легчайшее прикосновение. Едва ли что-то интимное — её муслиновая юбка лишь скользнула по льняной ткани его брюк, — но она почувствовала это всем телом. Сердце её забилось чаще.

— Странно, в таком случае, что ты удивительно на него похож.

— Сходство ничего не доказывает. Если оно вообще есть. Ты, кажется, говорила, что видела своего друга в последний раз десять лет назад?

— Да, десять. Не двадцать и не тридцать. Если вдуматься, это не такой уж долгий срок.

— Десять лет — это целая жизнь.

— Это не делает человека чужим. Я всё ещё узнаю тебя. Ты не так уж сильно изменился.

Уголок его рта дрогнул.

— Похоже, ваш мистер Ситон был моей копией. Моим двойником.

— Нет. Не двойником. Не совсем. Ты крупнее его. И выше. Но твоё лицо…

Он с лёгким вызовом оглядел её.

— Что с моим лицом?

— Твои глаза.

Она не отводила взгляда. Внизу живота разлилось тёплое, сладкое томление. Она узнала его. Узнала каждой клеткой тела. Чужой человек не вызвал бы в ней такого отклика. Ни один мужчина прежде не волновал её так.

— Мне кажется, я знаю своего друга.

Он наклонился к ней — так близко, что мог бы поцеловать.

— Как я уже говорил, — пробормотал он, — вашему другу повезло.

В ней боролись разочарование и отчаяние. Она отстранилась.

— Если ты будешь настаивать на этой выдумке…

— Это не выдумка, моя дорогая. Это непреложный факт.

Моя дорогая.

Негодяй. Казалось, он наслаждался этой игрой, кем бы ни был. Словно ловил каждое её выражение, малейшую смену настроения. Наслаждался одним её видом.

— Что ж, — сказала она, задетое за живое. — Где ты родился?

Он ответил без колебаний:

— В Венеции.

— А твоя мать?

— Дама североитальянского происхождения. Мой отец женился на ней за границей, и она умерла, произведя меня на свет.

Мэгги сжала губы. Она не верила ему. Не могла. Это значило бы не верить собственным глазам — собственному сердцу.

— Как её имя при рождении?

— Джованна.

— Значит, не Дженни Ситон.

Он улыбнулся.

— Нет.

— А твоим отцом был виконт Сент-Клер? Джентльмен, который бежал из Лондона после дуэли?

Выражение лица Сент-Клера стало серьёзным.

— Я так понимаю, ты слышала эту историю.

— Ходили слухи, — сказала она. — То, что говорят, — правда?

— Достаточно правдиво. — Он помолчал. — Мой отец застрелил младшего сына герцога Пенуорти. Тот был юн, едва двадцати лет, и слыл вспыльчивым. Почти все научились не обращать внимания на его оскорбления. Но мой отец…

— Ты сказал, что он был известным стрелком.

— Был. Слишком известен. Каждый молодой щенок, жаждавший доказать свою удаль, мечтал вызвать его на дуэль. Это считалось чем-то вроде обряда посвящения.

— Но он ведь не принимал вызов от каждого, кто его ему бросал?

— Не знаю, — нахмурился Сент-Клер. — По словам моего деда, мой отец и сам был вспыльчив. Благоразумием не отличался. Когда сын Пенуорти умер от раны, моему отцу пришлось бежать на континент. Он скончался там несколько лет спустя.

— Ты его совсем не помнишь?

Он покачал головой.

— Меня вырастил дед.

Впервые Мэгги почувствовала укол сомнения. Она попыталась отогнать его. Не может быть, чтобы его история была правдой. Чтобы он действительно был лордом Сент-Клером, наследником графа Аллендейла.

Его имя — Николас Ситон. Он был на него похож. Он писал как он, улыбался как он, даже пах так же. Даже то, как он держал её, как произносил её имя… «Мэгги».

Между ними были и различия, это правда. Заметные. Он держался уже не так, как Николас. И говорил иначе — с лёгкостью и непринуждённостью воспитанного джентльмена, беседуя об искусстве, музыке, истории. Николас не был ни начитанным, ни много путешествовавшим человеком. Но он не был холодным. Он был тёплым, сердечным. Вспыльчивым в гневе, но всегда готовым поддразнить её с кривой усмешкой. Да, несмотря на все тяготы своей юности, он часто и легко смеялся вместе с ней.

Она размышляла, через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы стать виконтом Сент-Клером. Чем он пожертвовал, чтобы превратиться в того джентльмена, каким был сейчас.

Но она боялась, что уже знает ответ.

Он пожертвовал своим прошлым. Вычеркнул его полностью — а вместе с ним и её.

— Мы много путешествовали, — продолжал Сент-Клер. — Моё школьное образование было, в лучшем случае, отрывочным. Но были и приключения. Лучшего воспитания для мужчины и не пожелать.

— Расскажи, — мягко подтолкнула она его.

И он рассказал.

Он говорил о своей юности. О греческом графе, с которым они гоняли на яхтах по Средиземному морю. Об опасном маленьком итальянце, научившем его фехтовать в Венеции. И о вечно пьяном учёном, которого дед нанял ему в наставники, — человеке, который упорно следовал за ними из Италии в Египет и обратно, пока наконец не умер от пьянства возле сомнительной таверны в Риме.

— Я познакомился с лордом Мэттингли и лордом Викерсом вскоре после того, как Наполеона сослали на остров Святой Елены, — сказал Сент-Клер. — Мы путешествовали вместе больше года, прежде чем мне пришлось вернуться к деду.

— А потом?..

Он пожал плечами.

— А потом я вернулся домой, в Англию.

В ней внезапно вспыхнула к нему злость.

— Но это никогда не было твоим домом, верно? Должно быть, всё кажется тебе таким чужим после жизни за границей.

— Ничего чужого, — ответил он. — Не было в моей жизни дня, чтобы дед не рассказывал мне об Англии. Он описывал все стороны светского общества. Каждый камень и каждое бревно в нашем поместье. Я всегда знал, что мне суждено вернуться сюда.