Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Мне уже не нужно твое дозволение, – гордо произнес он и повернулся к отцу. – И твое тоже.

Амаро тут же вскочил, сбросив с колен салфетку.

– Я твой отец, и ты должен выказывать уважение нашему дому, семье, своему деду и мне.

Амиль молчал, стиснув зубы. Тяжелый взгляд Доситеу способен был высекать искры, но внук оставался тверд. Такое проявление самодостаточности означало, что у Амиля есть пути отступления, иначе он никогда бы не осмелился перечить деду. «Он предал нас всех, – подумал Доситеу. – Что бы он ни нашел в Наседейро, он использовал это, чтобы купить независимость. Будь Амиль поумнее, не стал бы бросать мне сейчас вызов, не пошел бы на поводу у гордости. Будь он похитрее, скрыл бы новообретенное мужество, но против природы не попрешь». А по своей природе его внук – простофиля. Он никогда не добьется своей вожделенной независимости – и уж точно не таская добычу из Наседейро. Дон Исидро предпочел заплатить Амилю, нежели действовать более радикально. Но он, несомненно, изменит тактику, услышав, что Доситеу знает о его темных делишках – а он все выяснит, и очень скоро.

– Хорошо, Амиль. Я пошлю записку дону Исидро и передам ему, что мне известно: то, что он прячет в Наседейро, имеет для него достаточную ценность, чтобы откупиться от моего внука.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Амиль.

– Конечно, понимаешь. Прежде чем я отправлю это письмо, у тебя будет время все обдумать. Когда дон Исидро узнает, что его деньги более не исправляют положение, ты окажешься в серьезной опасности, и могу тебя заверить, что моей защиты ты не дождешься – разве только признаешься во всем.

Амиль наклонил голову, кивнул и утерся салфеткой. Его лицо потихоньку пошло карминными пятнами; не в силах удержаться, он сжал кулаки и грохнул ими о стол.

– Я же сказал, что не знаю, о чем ты!

Он яростно сверкнул глазами на Доситеу и Амаро и бросился к выходу широкими шагами. Доситеу не стал его останавливать. Он хотел, чтобы в столовой воцарился покой, невзирая на весь гнев, витавший в воздухе, и всю боль, вызванную его распоряжениями. Его нельзя было назвать нечутким, но несгибаемым – безусловно. И он ни за что на свете не допустит, чтобы семья развалилась, чтобы внучки повыходили замуж за посредственностей без гроша в кармане или за заклятых врагов.

– Дедушка, – шепнула вдруг Матильда, – если позволишь, я пойду к себе.

– Да, я тоже, – поддакнул Амаро. – Попробую поспать немного и прийти в себя после всего этого.

Доситеу согласно махнул рукой, взял яблоко и принялся чистить его. Андре сверлил его взглядом с другого конца стола, будто рассматривал незнакомого человека.

– Знаю, ты считаешь, что поступаешь во благо семьи, но ты ошибаешься, – вдруг сказал он.

Доситеу взял кусочек яблока и с сомнением посмотрел на внука.

– Почему ты так думаешь, Андре?

– Матильда не будет счастлива замужем за банкиром, и счастье Баси ты тоже так не обеспечишь.

– Счастье – редкое исключение из правила, внук, и добиться его удается лишь в отдельные моменты, – ответил он. – Они будут жить в спокойствии и достатке, в окружении своих детей. Большего и не надо. Счастье они обеспечат себе сами, если правильно подойдут к вопросу.

– А Амиль?

– А что с ним? – спросил Доситеу, подняв брови и наморщив лоб.

– Отец поведал мне о твоих подозрениях. Возможно, Амиль не виноват и никого не предавал.

– Я в этом сомневаюсь.

– Дедушка, а ты не задавался вопросом, почему он пошел на такую крайность, если это правда? Ты места ему не оставляешь, загоняешь в угол, порабощаешь и ждешь, что он не станет искать другого выхода? Это несправедливо.

– Жизнь вообще несправедлива, Андре, – ответил он. – Жизнь жестокая и злая. Но я понимаю, что ты смотришь на вещи по-другому, ведь в детстве ты Амиля…

– Прими наконец, что Амиль не такой, как ты, и никогда тобой не будет! – прервал его Андре, повысив голос. – Тебе невыносима мысль, что твой старший внук, мальчик, который должен был стать твоим наследником, обманул ожидания, как до этого наш отец. Тяжелей и больней всего тебе далось признание, что наследницей твоей достойна стать только Ирия, женщина, а не первенец мужского пола.

Доситеу продолжил жевать, не говоря ни слова, укрывшись под сенью столь характерного для него молчания, из-за приступов которого все вокруг падали духом. Андре встал и направился к двери. Доситеу жестом велел ему остановиться и вернуться обратно, но внук не сдвинулся с места, только выжидательно замер в проходе.

– Пока ты не ушел, я хочу знать, как тебе сеньорита Магдалена Ортега, – сказал Доситеу.

– Думаешь, я не вижу, что вы с родителями все подстроили, чтобы я увлекся ею? – спросил Андре и приблизился, опершись ладонями о столешницу. – Дедушка, ты знаешь, что я предан семье, но твои намерения мне ясны, и с того дня, когда ты решишь навязать мне нечто для меня неприемлемое, ноги моей здесь не будет. Не забывай, что из всех нас у меня одного есть служба, способная обеспечить мне весьма достойное существование.

Андре вышел и закрыл за собой дверь. Доситеу проглотил кусочек яблока, оставшись один, как долина, из которой сломя голову сбежало перепуганное стадо, в ночи, подступавшей к оконному стеклу, с морщинами, глубже проступившими на лице после сражения со всеми четырьмя внуками.

Взглянув на себя со стороны, он увидел малоприятную картину. Он знал, что в нем мало сострадания, но по отношению к своим терзался угрызениями совести; знал, что будет вызывать меньше любви и больше отторжения; знал, что без ласки родных в душе его образуется дыра, кровоточащая рана. Но лучше так, гораздо лучше, нежели не сделать всего возможного, чтобы позаботиться о детях как должно. Ведь в этот вечер, в этой столовой, за этим столом он сделал именно то, что обязан делать глава семьи.

Он откинулся на сиденье, смиренно принимая чужое недовольство, и окинул взглядом пустые тарелки.

* * *

Баси открыла глаза и стала вглядываться в тени. Стоявший в глубине спальни шкаф, по поверхности которого в лунном свете скользили контуры каштановых ветвей, показался ей чудовищным слоном, готовым разнести всю комнату. Она поднялась и подошла к секретеру, ступая по деревянному полу, предательским скрипом сопровождающему ее полночную прогулку. Наконец она зажгла масляную лампу, пододвинула жаровню поближе и взяла лист бумаги. Затем Баси аккуратно обмакнула перо в чернильницу и вывела три простые строчки:

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

Благонравная ложь. Это был наилучший выход из положения, но только в том случае, если она в итоге добьется желаемого. Баси согнула листок пополам и запечатала его без подписи. Как и все письма, что она прежде посылала дону Себастьяну. Она расстегнула кружевной манжет на рукаве своей сорочки и спрятала листок туда. В бледном свете стеклянного подсвечника Баси приоткрыла дверь, выскользнула на верхнюю галерею и направилась к главной лестнице, а оттуда – к комнатам слуг в другом крыле.

Она не собиралась отказываться от своего будущего, как бы дед ни пытался вынудить ее выбрать жениха из списка. Ни один из предложенных кавалеров не соответствовал трем ее требованиям: иметь титул или перспективы унаследовать его, огромное богатство и возможность высоко подняться в обществе. Дон Себастьян же, напротив, подходил по всем трем пунктам. «С чего бы мне соглашаться на меньшее?» – подумала она. Для Баси совершенно не было неожиданностью ни то, что дед попытался навязать ей брак, ни то, что отец хотел поднять за это тост, а мать повесила голову, покорившись, как покорялась им всю свою жизнь. Но Баси сделана из другого теста.

Наконец она добралась до людской, столовой для слуг, а оттуда направилась дальше в заднюю часть имения, где располагались комнаты прислуги. По счастью, дон Косме уже оглох на одно ухо, а на второе был туговат. Другое дело экономка, донья Нэвес: от нее не удавалось сбежать никому. Если кто-то из них обнаружит ее здесь, ее присутствие вызовет подозрения, пойдут слухи, которые наверняка достигнут ушей матери.