Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Я хочу, чтобы ты знал: я желаю тебе счастья, а остальное неважно.

Исидро лгал и знал об этом. Разумеется, он хотел, чтобы сын был счастлив, но не ценой всего семейного наследия. Себастьян был его единственным наследником, единственным, кто имел значение для будущего рода. Остальные члены семьи – два младших брата Исидро – были лишь частью горького прошлого. Он уже много лет не разговаривал с ними из-за размолвки, касавшейся отцовского наследства, которое он заполучил через суд благодаря не одной взятке.

– Она-то хочет за тебя замуж? – Исидро медленно поднялся и подошел к сыну.

– Да, она хочет, – ответил вновь обнадеженный Себастьян и положил на письменный стол лист бумаги. – Она сама написала мне об этом.

«Я стану вашей женой лишь с дозволения ваших родителей. Я готова опорочить своих ради любви, но не могу допустить, чтобы вы сделали то же ради меня. Иначе я была бы вам плохой супругой».

– Что ж, она хотя бы благоразумна, – сказал Исидро, а про себя подумал: «Или не хочет жить в нищете с лишенным наследства неудачником».

– Я бы не рисковал так, не будь я уверен в ее любви ко мне, – продолжил Себастьян. – Я не знаю, что на это скажут ее отец и дон Доситеу, но она мечтает о нашей свадьбе не меньше, чем я. Возможно, у нее не будет приданого, но для меня это неважно, отец…

– Для меня тоже, сын. Милостью Божией нам не нужно ничье приданое, уж тем более скотоводов.

Себастьян запнулся, словно не мог поверить своим ушам.

– Что с тобой, сын?

– Ничего, отец, – ответил Себастьян в полной растерянности. – Я… Скажу честно: я не ждал такого ответа. Я думал, что ты снова мне откажешь.

– Себастьян, – начал Исидро, положив руку ему на плечо. – Иногда мне нужно, чтобы ты проявил смелость и решительность, я испытываю тебя, потому что хочу, чтобы ты боролся за то, что для тебя важно. Но все, что я делаю, я делаю для тебя, сынок.

Сейчас он не обманывал. У Себастьяна, как Исидро того и ждал, на глазах выступили слезы, порожденные той женской чувствительностью, что всегда была ему присуща, и сын обессиленно склонил голову.

– Отец… я… Она останется одна-одинешенька, если выйдет замуж без отцовского благословения, и…

– Послушай, если ты женишься на ней, твоя Баси возьмет фамилию Ордас и будет под защитой нашей семьи. Мы всегда защищаем своих, Себастьян. Что бы ни делал Доситеу, ты мой сын, а она станет дочерью. И точка.

Тут он тоже не солгал: для Исидро семья была священна и брак тоже. Себастьян кивнул и, поддавшись слабости, уронил голову ему на плечо и обнял так, словно снова почувствовал себя мальчишкой.

– Спасибо, отец, я и не понимал, как ты меня любишь, до этой минуты…

Стоя в объятиях сына, Исидро подумал, что тем или иным образом эта уступка может решить все его проблемы: он исправит отношения с сыном, породнится с хорошей семьей вроде Кастронавеа и защитит свое наследие от единственного соперника, способного на данный момент ему навредить. Более не сомневаясь, Исидро обнял Себастьяна в ответ и мирно сказал ему на ухо:

– Ступай и скажи матери, что мне нужно с ней поговорить. Посмотрим, что мы сможем сделать.

* * *

Ирия устроилась напротив секретера в маленькой библиотеке дома в Оренсе. Прошлой ночью она получила письма: Пятая вела регулярную переписку с домочадцами при помощи одного из своих людей, Мануэля. Ирия наивно полагала, что сумеет разведать ситуацию в семейных владениях и провести учет самостоятельно, но, едва покинув имение, поняла, что без опыта Пятой ей не обойтись, и попросила управляющую остаться с ней. С тех пор прошло уже несколько месяцев; делами в имении в это время занимались Доситеу с Амилем. Пятая оставила вчерашнюю почту на серебряном подносе, подле которого теперь, утром, сидела Ирия и открывала конверты ножом для писем в форме толедского клинка. Посланий было два: очередной ответ отца на вопросы о владениях и новости из дома, которые беспрестанно пересказывала ей Кристина. Благодаря ее письмам Ирия знала, что Амиль снова сбежал, чтобы кутить с дружками и женщинами на одну ночь; что Матильда ходит как в воду опущенная с тех пор, как ее учитель музыки уехал в Мадрид, и совсем не ждет скорой свадьбы; а Доситеу целыми днями разнюхивает, что творится в окрестностях Наседейро. Но ни одного упоминания Андре. Ирия признавала, что отсутствие вестей о нем в последние месяцы пробуждало в ней страшную тоску, поднимало бурю в сердце, а по ночам она металась, думая о нем, представляя, что он делит с ней ее пустое ложе. Боже милостивый, как она его желала! Ее била дрожь, лоно горело огнем, в голове кипели буйные фантазии. Доводя себя до исступления, до приступа безумия, она погружалась в пучину чудовищного сожаления, наводнявшего ее глаза беспощадными слезами. Она сопротивлялась, подавляла рыдания на подходе, не давала упасть ни единой горестной слезинке: ее не сломит человек, обладать которым она никогда не сможет. И все же с каждым новым письмом она надеялась получить весточку от племянника, и каждый раз, разочарованная ее отсутствием, фальшиво заверяла себя, что это к лучшему. Дочитав послание Доситеу, Ирия вскрыла письмо Кристины.

«18 августа 1846 г.

Дорогая золовка!

Пишу тебе со смятением в сердце, зная, что ты способна повлиять на старика так, как не могу я. Будь Андре здесь, я попросила бы о помощи его, но неделю назад Ортеги пригласили его к себе в Кирогу (это недалеко от Сан-Мартина), чтобы он свел более близкое знакомство с сеньоритой Магдаленой Ортегой – как мы надеемся, его будущей женой. Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей…»

Ирия почувствовала резкую боль в сердце, она не могла читать дальше. Да, она говорила, что женитьба Андре – самый верный способ распрощаться с греховной и непомерной страстью, вспыхнувшей между ними. Однако тогда она была далека от того, чтобы представить, что ее слова станут явью – по крайней мере, не так скоро, – она полагала, что успеет к тому моменту свыкнуться с мыслью о том, что никогда не сможет быть с ним. Ирия неосознанно задержала дыхание и едва смогла подняться на ноги, дрожа и не дыша, пока давление в груди не сделалось невыносимым и все подавленные рыдания не вырвались наружу в едином яростном порыве. Новый вдох разодрал ей легкие. По комнате разнесся стон, такой болезненный, словно сердце ее рвалось на части. Страшное помутнение охватило Ирию, она прижала руку к груди. «Он женится», – проносилось в ее голове. Она оперлась локтями о стол и спрятала лицо в ладонях, безутешная, будто бы ей предстояло силой обуздать собственную душу. «Ты знаешь, что это к лучшему»; «я потеряю его навсегда»; «так будет лучше для вас обоих»; «я потеряю его и никогда не оправлюсь». Плотина рухнула, слезы побежали по ее щекам, и несчастная Ирия не могла более их сдержать, сколь бы сильно она ни ненавидела проявления слабости – так случается, когда плачут мужчины. Она не знала, сколько времени лился неукротимый поток ее слез. Наконец Ирия уронила голову на столешницу секретера, глядя в пустоту.

Какое-то время она просидела так, будто силясь стереть из памяти мысль о том, что теперь Андре совершенно для нее недосягаем. Да, она говорила себе, что выдержит, если племянник женится на другой, и что эта преграда воспрепятствует любому искушению, но вышло наоборот, и одержимость запретным плодом стала лишь сильней. Ирия твердила себе, что брак Андре с Магдаленой Ортегой только к лучшему. Она убеждала себя, что должна быть сильной, должна отпустить Андре, но против собственной воли яростно ненавидела его суженую за то, что не могла быть на ее месте; ненавидела ее за то, что отняла у Ирии самое дорогое, даже понимая, что несправедлива к ней, даже зная, что девушка эта, знакомая ей с детства, была ангелом во плоти. Ирия послала племянника в объятия другой, а сама – дикарка, вырвавшаяся из клетки, любившая купаться голышом и скакать верхом в грозу и ливень – потерпела поражение. И ни Андре, ни юная Магдалена, как бы она ни завидовала положению последней, в этом не виноваты.