Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Наконец Ирия собралась с духом: ей придется выживать в этом невозможном мире, где Андре будет улыбаться другой и целовать другую. Она знала, что им предстоит новая встреча, неизбежная и душераздирающая, скорее всего, на свадьбе Матильды, и тогда Ирия должна будет отказаться от него со всей решимостью. Все это было одновременно пыткой и благословением: представлять его рука об руку с Магдаленой было невыносимо, но в то же время теперь разлука ложилась бальзамом на душу. План Ирии – маленькая плотина на пути у чудовищной морской волны, готовой погрести под собой весь мир, – мог сработать, если, женившись, Андре переедет из имения. Лишь отдалившись друг от друга, они избегут катастрофы.

Терзаемая беспокойно мечущимися мыслями, она пригладила волосы и попыталась взять себя в руки. Затем она вернулась к письму, понимая, что ничто уже не ранит ее сильнее, и продолжила чтение:

«…Амаро и Доситеу уже вовсю обсуждают будущий союз наших семей, и, надеюсь, в ближайшем будущем мы действительно его заключим. Но, по правде говоря, я пишу по поводу Басилисы. Как тебе известно, она уже несколько недель ведет себя совершенно невыносимо, потому что ей велели выбрать жениха из числа претендентов на ее руку. Сегодня утром она пропала, взяв с собой небольшую сумму денег и некоторые вещи. Доситеу отказался послать кого-нибудь на поиски, махнув на нее рукой, а твой брат, как ты понимаешь, хотя и хочет отправиться за ней, не пойдет против воли вашего отца. Поэтому молю тебя вернуться как можно скорее и образумить Доситеу: я очень боюсь, как бы Басилиса с ее дьявольски строптивым норовом не натворила глупостей.

Твоя любящая сестра, Кристина».

Ирия сделала над собой усилие, чтобы не распластаться под грузом боли от вестей об Андре, и сосредоточилась на Баси, потому что дело принимало серьезный оборот. Ей хватило дури бежать из дома, однако Ирия знала Баси, и та полагалась явно не на Божью милость. Эта девчонка ни шагу не ступит, не убедившись сперва, что ее тылы прикрыты. Раз Доситеу не захотел вернуть ее, значит, он считает, что уже поздно: для Баси – потому, что она убеждена, что поступает правильно, а для него – потому, что она пересекла черту, из-за которой не было возврата.

Ирия вновь вернулась мыслями к Андре, едва не поддавшись давящему отчаянью, сглотнула и поднялась на ноги. Она вытерла слезы, привела себя в порядок и вышла из комнаты в поисках Пятой или Эмилио, местного управляющего. Это был человек сдержанный и суровый, охромевший на одну ногу после падения с мула. Идя по галерее второго этажа, она увидела Эмилио внизу, на заднем дворе: он вел лошадь в конюшню. Ирия распахнула окно и окликнула его:

– Эмилио! – громко позвала она. – Приготовьте мою лошадь к завтрашнему утру. Я должна выехать в Понферраду на рассвете. Да, и еще! Разыщите Пятую и передайте ей, чтобы оставалась здесь до моего возвращения, наша работа еще не окончена.

Ирия закрыла окно и направилась в свою комнату, чтобы собрать вещи и подготовиться к поездке. Мысли ее метались, не зная, за что уцепиться: за гнетущую новость об Андре или за мрачную – о Басилисе. Она заставила себя сосредоточиться на неотложных делах. В первую очередь нужно как можно скорее найти Баси. Больше всего она боялась, что племянница обнаружится поблизости Ордасов и дона Себастьяна. Тогда она все равно что перестанет быть частью семьи. Доситеу не простит ей такого позора, Амаро тоже. Но еще больше Ирию страшило другое: как в сложившейся ситуации поступит дон Исидро? Приняв Баси в качестве снохи, он нанесет Кастронавеа новое оскорбление, не менее тяжкое, чем гибель трех человек в окрестностях Рубьяны.

Ирия вошла в свои покои, и камеристка помогла ей расшнуровать корсет и расстегнуть лиф платья. Раздевшись, она снова облачилась в рабочую одежду. Взволнованная побегом Басилисы и в горе от предстоящей утраты любви всей своей жизни, она говорила себе, что время простых решений прошло: покинет ли она имение, отказавшись от всего, уедет ли он, женившись на другой, – впереди ее ждет только пустота.

* * *

Амиль споткнулся и забарабанил по воротам Ас-Айраса из последних сил. Капли мелкого дождя-бреки бежали у него по лицу, забирались под одежду, промокшую до самой фахи. Амиль рухнул и съежился на земле, корчась от боли в сломанных ребрах и вывихнутой челюсти. «В недобрый час покинул ты Ас-Айрас», – покаянно думал он. Несколько недель назад он оставил свои обязанности и не один день провел в седле, пока не встретился с друзьями в Оренсе и не канул на дно его окраин в поисках спиртного, женщин и забвения. Там он с приятелями шатался от одного борделя до другого, пускаясь по спирали горького бессилия, терзавшего его в последние недели. Он отплясывал с дьяволицами из преисподней, спал с развязными, вульгарно накрашенными женщинами, погружался в потасканную, порочную плоть, служившую лишь для того, чтобы тянуть из него деньги да позволить на время забыть о кошмарах, однако после он вновь неизбежно впадал в отчаяние.

Он помнил, как пьяно горланил у лошадиной поилки, как волокли его друзья, как однажды ночью на выходе из «Дорогуши», притона, где можно потерять и жизнь, и честь, никто из них не вступился за него. Едва он шагнул на улицу, как ему прилетел сильный удар в нос, хрустнувший, будто расколовшийся грецкий орех. Он попытался вскинуть руки, но добился только того, что по пальцам прошлась деревянная дубинка. Однако Амиль был крепок и смог врезать одному из нападавших по лицу непострадавшим кулаком, но затем получил мощный удар в бровь. Он рухнул навзничь, и мостовая окрасилась кровью, и заалела вода в лужах. Амиль попытался встать, но это оказалось совершенно невозможно: на голову и тело обрушился град ударов, и он остался, оглушенный, среди черной уличной грязи. Друзья бросились врассыпную, словно бы не имели к нему никакого отношения. Амиль попытался различить лица нападавших, но глаза залило кровью, мир вокруг дрогнул и пошел рябью. Одна из теней приблизилась к нему, схватила за волосы и впечатала в стену узкого проулка. Незнакомец отвесил ему тяжелую пощечину, чтобы привести в чувство, и тут Амиль краем глаза заметил татуировку скорпиона. «Люди дона Исидро», – осознал он. Вдруг на крыльце в глубине проулка зажглась спичка, осветившая высокую фигуру. На лице человека застыло зловещее выражение. Он подошел к Амилю, раскуривая трубку, присел на корточки и заглянул ему в лицо. Сквозь застилавший взгляд туман Амиль узнал дона Орасио Сальватерру.

– Что задумал твой дед? – спросил он и, спокойный, как море в штиль, приставил нож к его горлу. – Отвечай, или я перережу тебе глотку.

– Он не позволит замять историю с обвалом, – ответил перепуганный Амиль.

Дон Орасио поднялся на ноги и несколько раз с яростной силой пнул Амиля по лицу, пока тот не потерял сознание. Амиль не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Очнувшись, он, промокший до нитки, обессилевший, без гроша в кармане, взгромоздился на лошадь и направился в сторону имения. Осушив последние бутылки, остававшиеся в седельных сумках, он напился до бесчувствия прямо верхом. Продрейфовав несколько дней в дороге, Амиль, переломанный, с воспаленными веками, с каждым вдохом ощущая приближение смерти, наконец добрался до имения. По пути, в горячечном бреду, он думал только о Доситеу – сукином сыне, похоронившем все его амбиции. Корчась на земле у ворот, он снова позвал на помощь, понимая, что от этого зависит его жизнь. Когда двери открылись, над ним нависла огромная, грузная фигура дона Косме.

– Сеньорито Амиль! – воскликнул он и позвонил в колокольчик, чтобы разбудить остальных.

Амиль почувствовал, что сознание ускользает от него, и на мгновение выпал из действительности. Ему показалось, что прошел только миг, но, открыв глаза, он обнаружил себя в парадной: он лежал на полу, голова его покоилась на коленях у матери; отец смотрел на него с отчаянным сочувствием, как на ободранного и всеми брошенного щенка; стоявший в отдалении дед раздавал указания прислуге: