Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Дон Косме, не пускайте сюда никого, а не то сплетни потом разнесутся по всем окрестным деревням.

Дворецкий удалился, закрыв двери в парадную и прогнав слуг со двора.

– Отец, – обратился Амаро к Доситеу. – Разве вы не видите, каково ему? У него сильный жар; если мы не позовем врача, он может не пережить эту ночь.

– Пожалуйста, Доситеу, – заговорила Кристина. – Учти, если выставишь моего сына на улицу, я пойду за ним.

– Отец, а если вы ошиблись? Ведь Амиль может ничего не знать про Наседейро, – вновь вступился за сына Амаро.

Дед молча сверлил Амиля стальным взглядом, проникавшим в самую суть, видевшим всю слабость его натуры, все непомерные амбиции, что он хранил в облупленном сосуде своей души. Доситеу медленно подошел к нему, наклонился и схватил за волосы, вновь бросая ему вызов.

– Говори, чем дон Исидро занят в шахтах, – сказал он тоном, способным заморозить воду. – Говори правду, если в тебе осталась еще хоть крупица любви к семье.

Амиль заплакал, в очередной раз поверженный несгибаемой волей деда, требовательно смотревшего на него в ожидании ответа, который сделает его предательство явным для всех. Он почувствовал, что силы покидают его и вскоре он не сможет произнести ни слова, но хватило одного взгляда на деда, чтобы понять: если сейчас не расскажет все, что ему известно про дона Исидро, то окажется на улице.

– Он добывает серебро без ведома… короны. У него два шахтерских отряда… один днем добывает уголь, второй ночью – серебро. Поэтому было… столько отходов.

Повисла тишина. Мать сокрушенно смотрела на него, отказываясь верить в происходящее – она до последнего была убеждена в невиновности сына. Отец сжимал челюсти, и в ледяном безмолвии бездонное разочарование наводняло его взгляд. Наконец, дед, теперь смотревший на внука иначе, словно бы сбылись его худшие опасения, приблизил к нему изрытое морщинами лицо и пригвоздил Амиля к месту пронизывавшим до костей взором небесно-голубых глаз.

– Вон! – рявкнул Доситеу. Он распахнул двери и громогласно позвал дона Косме, чтобы тот привел лакеев. – Пусть вероломный пес спит на улице, как он того заслуживает!

Амаро подошел к Амилю, качая головой, Кристина стиснула сына в объятиях.

– Отец, если мы его выставим…

– Нет! – отрезал дед. – Он больше не один из нас. Он обманывал нас…

– Я знаю, отец, но его слабость не…

– Погибло три человека! – проревел Доситеу, и, несмотря на шум дождя, воцарилась страшная, оглушающая тишина. – Трое наших! А твой сын пошел на сделку с этим мерзавцем! – Амаро повесил голову, а Кристина вновь судорожно обхватила ладонями лицо Амиля. В стороне уже ждал дон Косме с тремя лакеями, готовыми выполнить приказ. – Я не хочу, чтобы он спал под моей крышей! – заключил Доситеу голосом, потрясшим небеса. – Возьмите его и выбросьте за порог. – Он направился к лакеям; когда те приблизились, Кристина закричала.

– Пожалуйста, пожалуйста… – твердила она, пока слуги отнимали у нее Амиля, удерживая ее за талию.

Вдруг Кристина завизжала так, будто из ее утробы извлекали ребенка, и Амаро снова повернулся к Доситеу.

– Отец, – жалобно сказал он. – Это мой сын.

– Уйми свою жену, – ответил Доситеу с огнем во взоре. – Слуги не должны делать твою работу. Будь мужчиной. Ты не видишь, что твой сын не достоин даже твоей жалости?

Амаро уронил голову на грудь и, как давно повелось в их семье, подчинился. Кристина с широко распахнутыми от ужаса глазами крепче вцепилась в охваченного лихорадкой сына, бессильно висевшего на руках слуг во время разразившейся борьбы.

– Нет!! – рявкнула Кристина, глядя на Амаро. – Ты разрушил счастье нашего брака еще до свадьбы, и я не позволю тебе отнять у меня сына!

Амаро с силой вцепился в нее и принялся оттаскивать от Амиля, будто бы этим мог усмирить боль, звеневшую в словах супруги.

– Отпусти его, Кристина, Бога ради! – воскликнул он, разгибая ее пальцы уже с помощью лакеев. – Разве ты не видишь, он предал нас всех…

– Так же, как и ты, каждый раз, когда уезжаешь играть в мус, – обвинила его Кристина со слезами на глазах.

Услышав подобный упрек, Доситеу шагнул вперед.

– Вам придется выставить за порог и меня тоже, и я клянусь, что о вашем грязном секретике услышат все, – пригрозила она.

– Кристина! Хватит нести чушь, здесь слуги, – приказал Доситеу, стиснув челюсти. – Амаро, кончай с этим.

Оглушенный обвинениями, пораженный горем и злобой во взгляде Кристины, Амаро сжал зубы и дернул ее на себя изо всех сил, чтобы уже покончить с этим кошмаром. Пальцы Кристины не могли больше вынести надругательства и начали соскальзывать, пока муж не оторвал ее от сына окончательно. Измученная Кристина испустила истошный жалобный вопль, прозвеневший на все имение и оборвавшийся бессвязными причитаниями.

– Доситеу, – произнесла Сельса, и при звуке ее ровного голоса все застыли. Няня подошла к деду и с невыразимой нежностью обхватила его лицо ладонями. – Ты готов ранить семью сильнее, чем это сделал твой внук? Если ты выставишь его за порог и он не переживет эту ночь, ты себя никогда не простишь, но, что еще хуже, я тоже тебя никогда не прощу.

У Доситеу исказилось лицо; он поджал губы и мгновение не мог отвести глаз от ласкового взгляда Сельсы. Затем будто камень упал с его души, и он бережно отвел руки няни в сторону. Он подошел к внуку и снова с силой схватил его за волосы.

– Ты умер для меня, – сказал он; морщины углубились на его лице, принявшем такое яростное выражение, какого никто и никогда прежде не видел у него. – Несите его внутрь.

Амиль хотел было заговорить, но силы оставили его. Он едва успел пробормотать что-то неразборчивое, когда слуги подхватили его под мышки. Последним, что он увидел, прежде чем сознание затопил жар и его уволокли вглубь дома, был дед, уходящий прочь, ссутулившись, будто бы на плечи ему опустились все горы Галисии. Амиль попытался выплыть против течения, силясь попросить у него прощения, прокричать, что он сожалеет о лжи, подавляя упрек в том, что могучая воля деда лишила его иной жизни. Он увидел себя изгоем без будущего, падшим, чахнущим вдали от семьи, способным только присматривать за чужим скотом; идя на поводу у своей досады, он проклял свое невезение, свои дурные решения и день, когда он появился на свет.

Глава 12

Этим утром он встал очень рано, чтобы за день добраться до дома в Оренсе. Покидая дом на рассвете, он вернулся мыслями к последним дням в обществе Магдалены, очаровательной девушки, разделявшей его юношеские пристрастия к чтению и музыке. Впрочем, их отношения можно было сравнить с горной речкой, струившейся по поверхности скалы, но не увлажняющей почву. Жаркие дни, прогулки под тенью широкополой шляпы и зонтика от солнца, трапезы, танцы, чтение при свечах, приятные моменты, проведенные с сеньоритой Ортегой, – все было лишь миражом. В душе Андре бесновалась буря, ревущая, потрясающая нервной дрожью все его естество, заверяющая его, что без Ирии жизни нет. В этом заключался теперь истинный смысл его существования: невзирая на разницу в возрасте, на родство, на семью, которая осудит их за такой грех, на то, что их чувства порицаются церковью и обществом, Андре понимал, что без Ирии его ждет смерть, медленная и мучительная. Поэтому он написал матери, чтобы выяснить, где именно сейчас находится Ирия, и решил отправиться к ней в Оренсе. Теперь он осознал, что никакой преграде не остудить и не сдержать его страсть, даже свадьба с бедняжкой Магдаленой не поможет. Она лишь подольет масла в неугасимый огонь, и Андре в любом случае будет сеньорите Ортеге плохим мужем, обречет ее на горькую участь – жить с человеком, который никогда ее не полюбит. Поэтому он не захотел подавать ей ложных надежд и прошлым вечером, прощаясь с ней под сенью огромного каштана, взял ее руки в свои и признался:

– Магдалена, ты мне небезразлична и можешь стать родным человеком, ведь ты очень мила мне, но ты должна знать, что я никогда тебя не полюблю, потому что сердце мое принадлежит другой.