Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

Цандер, озарённый внезапной идеей, узким угрём выскользнул из-за портьеры и бочком пробрался за сцену — скромный, неприметный и оттого словно и невидимый.

Дуся Крысина наносила последние решающие удары пуховкой по низкому декольте — пудра над нею стояла столбом.

— Богиня! — прошептал Плаксин, выглядывая из-за зеркала, словно амур на куртуазном полотне. — Скажите — мы счастливы?

— Да, да, да, — улыбнулась танцовщица влажной малиновой улыбкой. — Чего только это стоило… Но мне вот-вот на сцену, ты не вовремя, милый друг.

— Мне только взглянуть, одним глазком, чтоб сердце успокоилось…

Цандер поймал её руки с пуховкой, бережно обдул от пудры и посмотрел. На правой руке переливалось странное двойное кольцо. Это кольцо из бриллиантового гарнитура герцогини фон Бирон формой своей напоминало таинственный знак бесконечности и надевалось одновременно на два пальца. Значит, всё было правдой — герцогиня подарила свой талисман генералу Густаву, а тот расплатился кольцом с благосклонной танцовщицей.

— Когда будете на сцене вот это показывать, — комично изобразил Цандер руками балетный жест нежного томления, — ручку к герцогу поверните, чтоб он разглядел. Пусть у него под париком рога зачешутся.

— Герцог близорук, — вздохнула Крысина, словно сожалея, что высокая особа не в силах оценить её красоту.

— Он охотник, — напомнил Цандер, — что ему нужно, отлично видит.

— Альпин, Крысин, Морозофф, Печкин! — выкликнул от сцены танцмейстер, приглашая балерин на выход.

Богиня Крысина подхватилась и полетела, обдав шпиона ароматной эманацией духов, пота и пудры.

Цандер неспешно пошёл прочь — мимо надушенных карликов и гимнастов, бинтующих ноги перед выходом. За сценой было весело, куда веселее, чем перед нею — кто-то поддерживал от падения накренившуюся опасно декорацию, кто-то примерял тюрбан с плюмажем, а только что пустивший на сцене петуха кастрат вытирал кровь из носа — после пощёчины, щедро отвешенной гофмаршалом.

— Он зверь! Сатрап! На-ву-хо-до-но-сор! — сладчайшим контртенором жаловался на своего тирана кастрат.

«Его герцогская светлость взглянет на колечко, — размышлял Цандер почти в умилении от собственной хитрости, — и сразу оценит, кто верен ему, а кто нет. Я оказал ему недурную услугу, облегчил выбор. Жаль, что дюк чересчур уж мягок и не умеет вычёркивать жизни, словно выбывшие ставки, как умеет его приятель Лёвольда…»

Щелчок пальцев возле самого уха пробудил его от размышлений. О, эта поговорка — о появлении дураков из-за наших мыслей о них или о появлении кошек!

— Плаксин, который Цандер? — на всякий случай уточнил обер-гофмаршал. Он явился перед Плаксиным, золотой, как царь Мидас, только без ослиных ушей (или они всё-таки были — под париком?), и смотрел пронзительно подведёнными тёмными глазами, чуть склонив голову.

— Цандер, ваша сиятельная милость, — подтвердил Плаксин и подумал:

«На ловца и зверь бежит».

— Иди со мною, — гофмаршал цепкими коготками взял его за рукав, за самую уязвимую кружевную часть, и повлёк за собой. — И молчи, если хочешь жить.

Они отошли от сцены по длинному боковому коридору, и Лёвенвольд своим ключом открыл невзрачную дверцу и втолкнул в нее Плаксина. Цандер знал об этой комнатке, но ни разу ещё не был внутри. Он вертел головой, озираясь — в крошечном помещении столпились манекены с одеждой, стояло высокое зеркало, комодик с ящичками и протёртая козетка. Это был гофмаршальский кабинет — вроде того, что был в манеже у самого Плаксина — здесь Лёвенвольд переодевался и оставался на ночь, если дворцовые праздники поздно заканчивались.

Цандер припомнил довольно идиотскую придворную легенду — якобы в этой самой комнате обер-гофмаршал хранит восковую персону своего почившего старшего брата Карла Густава — со стеклянными глазами, человеческими волосами и зубами и в полном облачении обер-шталмейстера. Андреевская лента, ботфорты, шпага, и так далее… И, конечно же, не оказалось в комнатке ничего такого…

Обер-гофмаршал прислонился спиной к запертой двери, откинул голову, отчего-то вздохнул и проговорил спокойно и отчётливо, как говорил он всегда — тихо, но слышно было каждое слово:

— Ах, Цандер, Цандер, мы с тобою как две прямые в геометрии Евклида. Идём рядом и всё никак не пересечёмся.

— Вчера не решился вас потревожить, — отвечал Плаксин, стараясь говорить так же чётко и выразительно, но чёрта с два получилось. — Вчера у Хрюкиной вам карта шла. Я и не полез, чтоб не сглазить.

— А я о чём, — ничуть не смутился гофмаршал. — Я знаю, что мы с тобою любим — одно.

Цандер догадался, что сейчас это была цитата. Из прежнего, давнего их разговора.

Когда-то, лет пятнадцать назад, Цандер Плаксин, паж Курляндской герцогини, приезжал ко двору, просить денег у фаворита Лёвольды для своего патрона Эрика фон Бюрена. Денег на выкуп из Восточно-Прусской тюрьмы. И надменный фаворит вдруг быстро и без капризов выдал ему эти деньги. Ведь мы с тобою любим — одно. Цандера поразило тогда внезапное, как перелив камня-хамелеона, преображение тогдашнего Лёвенвольда, надутой балованной цацы, в нормального дружелюбного человека. А потом, увы, такое же внезапное преображение обратно, в надутую цацу.

— На что ты смотришь? — Лёвенвольд поймал любопытный взгляд, которым Цандер обводил его наряды на манекенах. — Да, ты сейчас в моей гардеробной. В общей гардеробной у меня постоянно пропадают шляпы. И никакого чучела тут нет, не ищи глазами.

— Что вам нужно, ваше сиятельство? — прямо спросил Плаксин. — Ежели за Кунерта желаете ругать, так грешен, каюсь — не устоял, соблазнил. Агентура надобна, а умных мало.

— Кунерт — фу!.. — отмахнулся гофмаршал узкой белой ручкой. — Я хочу от тебя другого. Сейчас я должен вернуться к сцене — служба требует моего присутствия, иначе эти швали опять опозорятся. Ты приходи ко мне сегодня, в два пополуночи, и мы пошепчемся. Знаешь же, где я живу?

— Как не знать!..

Плаксин знал про всех, кто где живёт.

— Не придёшь — тебе же хуже, — гофмаршал лукаво прищурился, очень по-доброму.

— Я приду, господин Тофана, — не удержался Плаксин и даже щипнул себя потом, в наказание.

Но гофмаршал лишь хохотнул:

— Брысь! До скорой встречи!

Цандер отыскал за портьерами брата Волли — герцогский телохранитель не сводил глаз со своего светлейшего подопечного.

— Волли, ты мне нужен, — позвал Цандер, — пойдём, выйдем.

— Я занят, — отказался было Волли, — видишь, наблюдаю.

— Поставь кого-то на своё место и пойдём. Если в дюка захотят плюнуть со сцены ядом, ты всё равно ничего не успеешь.

— Ты что-то узнал? — перепугался Волли.

— Я шучу, — успокоил его Цандер. — Идём же.

Волли пошёл за ним с недовольным лицом, но на своё место никого не поставил — герцогские охранники и так сидели почти за каждой портьерой.

Братья вышли на чёрную лестницу — мимо воодушевлённо сновала дворня, увлечённая ночными своими заботами, и на одной из ступенек ревел всеми позабытый трёхлетний младенец.

— Представление будет длиться ещё час, — напомнил Волли, отпирая каморку под лестницей — совсем как гофмаршал недавно открывал свою гардеробную, только в каморке Волли стояли швабры и вёдра дворцовых уборщиков. — Изволь уложиться в этот час.

— Изволю, брат мой… — Цандер возжёг скрюченную оплывшую свечку и прикрыл за собой дверь. — Только что обер-гофмаршал пригласил меня в свой дом для беседы.

— Стоило дёргать меня ради этого! — удивлённо отозвался Волли. — Иди.

— Ты понимаешь, что он будет предлагать? Перекупить нас.

— Тебя, — поправил Волли. — Иди, — повторил он. — Гофмаршал — твой коллега, такой же шпион, только служит канцлеру Остерману и приставлен персонально к герцогу. Так что иди — тебе это полезно.

— Я знаю, кто он, — отвечал Цандер, — но я не знаю, для чего он взялся меня перекупать.

— А тебе не всё равно? Может, хочет с твоей помощью подкопаться под егермайстера Волынского, об его аресте уже многие мечтают, — предположил Волли. — В любом случае Лёвенвольд не враг герцогу. Ты же должен помнить, кто он, — Волли улыбнулся, и в слабом мерцании свечи его улыбка отчего-то смотрелась хищно. — Он же Габриэль.