Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Вы, муттер, — начал было герцог, всё так же, отводя глаза, и она закрыла ему рот рукой.

Как будто коснулась картины — толстые, грубые, изжелта отёкшие пальцы — на смуглом атласе, на тёмном тёплом шёлке. Столько лет уже был он — её, и всё не привыкнуть никак, какой он у неё. Красивый.

— Тебе Лизкин Лесток уже всё доложил, — сказала хозяйка без укора, просто напомнив. — И Фишер мой мне брешет, а за спиной — правду шипит. Ты давно всё знаешь, Яган. Про то, что дело моё пропащее. И сама я знаю, что мальчишечку, наследника, на руки приму — и всё. Только он один меня и держит. Я знаю, Яган. Все знают. Даже народ болтает — третьего дня над рекою зарево ходило, к скорой смерти, к перемене власти.

— Зарево? — герцог рассмеялся, нежданно весело. — Муттер, это был каток! Спросите Ушакова — у них даже видно было, со стены, как пьяницы пролезли на каток и с факелами и фейерверками катались, почти до утра. Я велю ему изловить мистификаторов и их языки уже завтра подам вам на блюде. Ох, муттер… — Герцог нежно прижал её руку к губам и потом провёл ею по своей щеке (дрессирован!). — Муттер, сколь вы легковерны!..

— Дурачок, — она ласково коснулась его напудренных, подвитых, мучительно душистых волос, — ты услышал, что я прежде тебе сказала? Всё, Яган. Конец партии. И есть три регента — принц Антон…

Герцог опять рассмеялся, зло, но совершенно искренне, даже запрокинув голову.

— Антон… — и прикусил язык, удержав за зубами рифму.

— Граф Мюних и ты. Фельдмаршал злобен и глуп, ты глуп и мягок. Но Остерман, Андрей Иванович, он тебе поможет, и тебя направит. Меня он выручал и тебе пригодится.

Герцог явственно скис — и от Остермана, и от предложенного регентства.

— Подданный Польши, ненавидимый всеми, иностранец, не знающий даже русского языка, лютеранин — хороший, матушка, будет у русских регент, — сказал он ядовито и тихо.

— А как иначе мне тебя защитить? Фельдмаршал сожрёт тебя в первый месяц. Он с тридцатого года зуб на тебя точит. Я слыхала про твои шалости в крепости — но и о том знаю, что никто пока из-за тебя в крепости не помер. А у папаши Мюниха офицеры как мухи дохнут, он лично трибуналы проводит и лично пытает, у него рука набита. Хочешь такого регента? Что-то он сделает с тобою-то, со старой занозой?

Герцог выпустил её руку и вдруг стремительно словно бы перелился на пол, серебристой змеёй, на колени, она видела когда-то, в доме Яшки Брюса, как вот так же переливалась ртуть.

— Муттер… — выговорил он с отчаянием, — я одного лишь хочу.

— И что ты хочешь?

— Позвольте мне уехать. Домой. Вам не придётся заботиться обо мне и защищать. Не станет такой нужды, если я буду дома. Отпустите…

— И Лизку бросишь, и шашни в крепости? — переспросила насмешливо хозяйка.

И жестоко рассмеялась, когда он кивнул. И ответила, холодно, спокойно, под рубашкой ладонью придерживая рвущуюся, бьющуюся боль:

— Ты же знаешь, Яган. От меня — только если вперёд ногами.

Герцог вернулся в свои покои, в спальню, и лёг, не раздеваясь, не в постель, на козетку в углу.

— Вы сердитесь? — спросила Бинна из-под полога, из супружеских подушек. — Напрасно сердитесь. Густель собрался свататься к Сушковой, и я дала ему свой перстень — на удачу. Кто же знал, что сей повеса столь непостоянен?..

— Если бы Густель и в самом деле собрался к Сушковым, — отозвался герцог с козетки, — он потащил бы с собой меня. Меня, как безотказное средство, последний год ангажируют в сваты кто ни попадя.

— Так вы не злитесь? — удивилась Бинна.

Герцог сел на козетке.

— Как думаете, сколько вам в итоге удастся за меня выручить? Какова максимальная цена? А, принцесса?

Бинна только раскрыла рот. О, флеш-рояль! Неужели да? Наконец-то да?

Герцог поднялся, отыскал на полу туфли и вышел.

Коридор, коридор, поворот. Опять императорские покои. Переход в концертный зал, и комнатка за сценой. Дверь заперта, герцог наклонился, глянул — нет, из-под двери никакого света. Ничего. Никого.

— Эй! — он щёлкнул пальцами, и из тени тут же выступил шпион — его шпион. — Где он? Господин Лёвенвольд? Уехал?

— Изволили отбыть, с дукесс Лопухин, марке Ботта, вёв Ягужинска…

Француз он был, что ли, этот дурак шпион?

— Чёртова кукла, putain d’ange! — в подарок шпиону по-французски ругнулся герцог и пошёл прочь, на место.

Шпион, почёсываясь, глядел, как серебряное сияние тает в темноте коридоров, делаясь всё слабее и дальше.

Ровно в два пополуночи Цандер взошёл по парадной лестнице нарядного и изысканного дома Лёвенвольде. Маленький дворец спроектирован был в своё время знаменитым Растрелли, и тонкий вкус гениального творца мерцающим, играющим отблеском отражался во всём — даже в изгибе лестничных перил.

Высокий и дородный дворецкий, с лицом значительнее, чем у большинства кабинет-министров, молча проводил Цандера по озарённым анфиладам и заботливо приоткрыл перед ним дверь. Цандер шагнул и оказался в тёмной комнате. Горела одинокая свеча, и вокруг стола сидели четверо, две дамы и два кавалера. Руки всех четверых лежали на бешено вертящемся блюдце, и одна из женщин произносила нараспев по-французски:

— Дух Публия Нигидия Фибула, ответь…

Цандер узнал всех четверых — хозяина дома гофмаршала Лёвенвольда, австрийского посла Ботта д’Адорно, княгиню Натали Лопухину и вдову Ягужинскую, кажется, звали её Варварою. Спириты… Позорище! И это — взрослые люди, интриганы, политики!..

Лёвенвольд разглядел вошедшего, убрал руки от блюдца, и посудина со стуком шлёпнулась на стол.

— Господа, я вынужден вас оставить, — проговорил он и поспешно вышел из комнаты, увлекая за собою и Цандера.

Плаксин много раз предостерегал себя от хулиганских реплик, но тут не утерпел, выступил:

— Ваше сиятельство, дух Публия вам не явится, он только по-латыни понимает, а по-французски — ни-ни.

— Дуры, — равнодушно пожал плечами гофмаршал. — И спиритизм — фу, а что поделаешь — служба.

Австрийский посол выплачивал хорошие суммы господам Лёвенвольду и Остерману за поддержание проавстрийской политики и, видимо, в благодарность требовал вот так себя развлекать.

Гофмаршал вошёл в кабинет — верхняя люстра была погашена, но в настенных шандалах горели свечи.

«Расточительно живёт, — подумал Цандер, — ночь, а у него весь дом сияет».

Лёвенвольд уселся в кресло, закинул ногу на ногу и кивнул Цандеру на другое.

— Садись, — и насмешливо добавил, — коллега.

Цандеру весело сделалось от этого «коллеги». Всегда надменный и церемонный, Лёвенвольд обычно таких, как Плаксин, не видел в упор. И Цандера вновь позабавил стремительный хамелеонов перелив — из надутой цацы в доброжелательного внимательного человека.

— Благодарю, ваше сиятельство!

Цандер присел на краешек кресла и выжидательно уставился на гофмаршала.

— Спириты, явились в ночи на мою голову, — вздохнул Лёвенвольд и тоже в упор уставился на Цандера, подперев голову рукой. Цандер отвёл глаза. — Приступим, что ли. Ты ведь знаешь, кто я?

Цандер прикусил язык и лишь кивнул.

— Твой патрон зовёт меня марионеткой вице-канцлера, но это не совсем верно. Мы с вице-канцлером anges d’équilibre, ангелы равновесия, и время от времени мы не позволяем его светлости вырастить очередного огнедышащего монстра, который разнесёт к чертям политическое устройство. Чаши весов должны располагаться ровно. Ты, наверное, знаешь, я не враг твоему патрону. Впрочем, ты же приезжал ко мне тогда в Петербург, с письмом от Эрика, — выдохнул гофмаршал и продолжил. — Я хотел бы получать копию твоего доклада, который ты подаёшь патрону по утрам. И буду платить тебе за свое любопытство — вдвое от того, что ты получаешь сейчас от Эрика. Я знаю, Эрик жадный, и ты с ним по любви, а не из-за денег…

Цандер сморщился.

Лёвенвольд продолжил насмешливо:

— Не строй такую рожицу, Цандер. Прежде, чем ты мне ответишь, я скажу тебе ещё кое-что… Я знаю, что ты искал выходов на Базиля, дворецкого нашего скандального кабинет-министра. И я тебя утешу. Скоро ты встретишься со своей зазнобой,… — Слово «зазноба» Лёвенвольд выговорил по-русски, с ударением на последнюю гласную. — И вы сможете посекретничать. Только тогда и ты меня утешь.