Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— По рукам, ваше сиятельство, — согласился Плаксин, справедливо рассудив, что в докладе для гофмаршала он сможет написать что захочет, и пускай тот потом проверяет. — Как же вы поймали Базильку?

— Это не я, это мой Кейтель, — качнул гофмаршал точёной ножкой, — мой дворецкий с ним в одном клубе и год выдумывал про меня гадости, чтобы очаровать привереду Базиля. Но Кейтель слишком прост, он не умеет торговаться, а я, сам понимаешь — не могу. Придётся взяться тебе, Цандер.

— Рад стараться, — честно ответил Плаксин.

— Что ж, тогда ты должен познакомиться с моим Кейтелем. Хотя ты же его видел, — Лёвенвольд щёлкнул в воздухе пальцами и проговорил не громче, чем обычно, — Кейтель, зайди.

Вошёл давешний толстяк-дворецкий.

Лёвенвольд обратился к нему:

— Этот господин пойдёт на встречу вдвоём с тобою, — кивнул он на Цандера, — и ты оставишь его с Базилем наедине.

— Так нельзя, — мгновенно переполошился толстый Кейтель, — правила клуба запрещают разглашать посторонним…

— Ты ничего и не разгласишь, просто сведёшь между собою двоих, желающих уединения, — двусмысленно усмехнулся Лёвенвольд. — Где будет ваша встреча?

— В музее редкостей, — смущённо сознался Кейтель. — В прошлом месяце в нем клуб лекарей собирался, а сейчас вот наш клуб решил сей музеум ангажировать.

— Кунсткамеру? — отчего-то нервно рассмеялся Лёвенвольд. — Божественный выбор! Итак, когда ваше собрание окончится, задержи Базиля, а Цандер явится к нему через заднюю дверь. Нет, Кейтель, это не намёк, там и в самом деле есть задняя дверь, я просто знаю!

И гофмаршал задушенно рассмеялся и закрыл лицо рукой.

Цандер и Кейтель переглянулись.

— Я не из лагеря Базиля, у меня к нему дело. По существу, — на всякий случай пояснил и Плаксин, чтобы о нём не подумали дурного.

— Я оставлю вас, не то мои спириты меня съедят, — вдруг поднялся из кресла Лёвенвольд. — Договоритесь между собою без меня. Ты, Цандер, завтра приносишь мне доклад — и получаешь деньги. Я встаю чуть попозже герцога — в три, таково моё утро, и утром я тебя жду. Bonne chasse!

И Лёвенвольд птицей улетел к своим спиритам — только каблуки простучали по коридору. Кейтель с любопытством смотрел на сидящего перед ним Цандера.

— Bonne chasse, доброй охоты — это старая, ещё со времен петровского двора, придворная присказка, — пояснил Цандер.

— Да, я знаю, мы ещё застали, — неожиданно тепло ответил ему Кейтель, — его сиятельство, — кивнул Кейтель вослед сбежавшему Лёвенвольду, — ещё принцессу Софию-Шарлотту застали, мир её праху. Мы с ним древние, как черепахи…

— Никогда не знал, что у дворецких есть свой закрытый клуб, — признался Цандер.

— Есть, и у дворецких, и у лекарей, — с достоинством отвечал Кейтель. — Давайте же с вами условимся — вам ведь, наверное, хочется спать. Его сиятельство человек ночной, а у вас, наверное, режим — вон у вас какое личико румяное и свежее…

Цандер несколько смутился от такого комплимента и всё пытался припомнить, где же в кунсткамере задняя дверь, в которую можно войти незаметно.

10. Всё дело всё-таки в Польше

— Я несказанно рад, что слухи о вашей московской смерти оказались преувеличены.

Лейб-медик Фишер принял доктора Ван Геделе сразу, ни минуты не промурыжив в приёмной. Обнял, расцеловал, к сердцу прижал, и сейчас вот — посылал к чёрту.

— Я председатель клуба лекарей, но я никак своей единоличной волей не могу принять вас в клуб. Коллеги проголосуют против, — говорил Фишер мягко, извиняясь. — Ваше нынешнее место службы… Вы ведь Леталь, доктор Смерть. Вы даже не пренебрегли клятвой Гиппократа, но жестоко её презрели. Вы закрываете глаза казнённым, вы дёргаете висельников за ноги. Ваш предшественник Фалькенштедт ездил в Новгород, присутствовал на знаменитой казни Долгоруких. И помогал профосу…

— А я слыхал, что он привёз приговорённым опий, — полушёпотом возразил Ван Геделе, — по тайному поручению одной высокой персоны.

О долгоруковской казни доктору тоже в своё время писал Лёвенвольд — и вдруг ведь пригодилось, как шпаргалка на экзамене.

— А вы, мой друг, третьего дня привезли в крепость, для папа нуар, эликсир правды, — елейнейше напомнил Фишер. — Не опий, а именно подспорье для допроса.

— А вы с каких пор жалеете здешних рабовладельцев? — расхохотался Ван Геделе. — Помнится, в Москве вы первый клеймили их за неправедно нажитые богатства. И теперь вы жалеете, что в крепости их грабят? У османлисов есть неплохая поговорка: «Пусть неверный проучит безбожника». Вреда здоровью я не причинял, а кто там кого обобрал — пусть людоеды и продавцы людей разбираются друг с другом сами.

— У османлисов ещё пишут на могилах: «Сегодня ты, а завтра я», — грустно проговорил Фишер. — За десять лет я сам успел сделаться рабовладельцем, у меня в собственности две деревни. Я так давно служу русским государям — уже трое из них умерли на этих вот руках… Мне больно слушать вас, молодой мой друг, вы как благородный разбойник из той поэмы, что жгли недавно на площади, и вместе с пиитой…

Лейб-медик горько усмехнулся — будто и сам жалел, что не устоял и замарался о русское крепостное право. Ван Геделе внимательно к нему приглядывался — да, глаза старика светились в определенном ракурсе отражённым вишнёвым красным, но древняя саранча давно утратила прежнюю лёгкость, разменяв её на осторожную неспешность ревматика. И руки Фишера — те самые, на которых умерли три русских государя — скрючило хирагрой. Или же дед гениальный актёр?

— Вас бы выручила рекомендация от одного из коллег, — кощейная физиономия Фишера озарилась улыбкой. — Хотя бы от одного. Тогда считайте, что членство в клубе у вас в кармане. Я лично поручусь за вас, а двоих уже довольно…

— Я добуду рекомендацию, — пообещал Ван Геделе, и тут же подумал: «У кого же?»

— Как поживает ваша дочурка? — вдруг спросил лейб-медик, и лицо его сложилось во множество умильных морщин — как высморканный платок.

— Вашими молитвами, — ответил Ван Геделе и прибавил с самой змеиной улыбкой. — Помнится, мы с вами вместе принимали её у матери. Ноябрь тридцатого года, погодка стояла аховая, в том зале всё дуло по ногам. Я так боялся, что застудятся и мать, и дитя. Но обошлось, обе живы и в здравии.

Фишер сощурился и вдруг отрицательно покачал головой, мол, нет, не в здравии и не обе.

— Вы будете первым Леталем, принятым в клуб лекарей, — пообещал он многозначительно. — Я всё для этого сделаю, в память о прежней нашей дружбе.

— А отчего вы не приняли в клуб моего предшественника Фалькендштедта? — спросил Ван Геделе. — У него-то наверняка не было недостатка в рекомендациях. Я слышал, он даже имел обширную практику в городе.

— Фалькенштедт совершил роковую ошибку, стоившую ему репутации, — вздохнул лейб-медик с напускным сочувствием. — Он взялся мумифицировать головы двух казнённых преступников. Мэри Гамильтон и Виллима Ивановича Монца. А я дружил с Виллимом Ивановичем, да и не я один. Виллима Ивановича многие любили. Мумификатор навсегда отвратил от себя умы… А вы, мой друг, приходите с рекомендацией, и будете в клубе.

Ван Геделе согласно кивнул и уже откланялся, распрощался, когда бестия Фишер крикнул ему в спину дребезжащим весёлым фальцетом:

— Дочку, дочку поцелуйте от меня!

Доктор сбежал с крыльца, сделал знак кучеру Збышке, чтоб тот следовал с каретой чуть позади, и неспешно, играя тростью, пошёл по набережной. Солнце наотмашь било в глаза, и Мойка, промёрзшая за зиму, кажется, до самого дна, лежала впереди русалочьим хвостом, в чешуе из жёсткого наста.

Сегодня у Якова Ван Геделе выдался день безрассудства и отваги. Утром он навестил пациентку Ксавье, пепельно-розовую, жемчужно-бледную в гнёздышке белых подушек, послушал сквозь рубашку негромкий бег её сердца и так расхрабрился, что пригласил мамзель на свидание. На Царицын луг, на завтра, в компании Осы. Конечно, то было бы не совсем свидание, но уже что-то, что хоть как-то толкнуло бы их друг другу навстречу.