Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Да вот незадача, — откашливается Цандер, — проспал. Из Петербурга ехали, так мой посол, дурной индюк надутый, вёз в сундучке три перстенька-хамелеона, с тофаной. И один — на себе. По дороге все три изволил бабам раздарить. Они, Лёвольды, этими перстнями баб своих метят, как сокольничие соколов.

Доктор зябко передёргивается.

— Да я знаю про вашу беду, — Цандер почти касается его ладонью, но тут же отдёргивает руку, как от огня, — только и вы про мою беду послушайте. Мне бы тот хамелеончик, что у вашей Лючии, да на минутку, только в руках подержать… Прежних двух его баб мне уж не сыскать, они в Литве остались. А я проспал, — опять сетует Цандер и милейше улыбается.

— Для чего?

— Тофану ссыпать, — просто отвечает Цандер. — Посол алхимик, у него от всего антидоты есть, да только от собственного яда — нету. — И, читая немой вопрос, сразу: — А свой перстенёк он не снимает, и проверяет ежедневно, видно, желает пану Чарторижскому в буайбес сыпануть.

— Разве вы не его слуга? — спрашивает доктор спокойно, глядя в сторону, ещё не веря, что недавняя его молитва — услышана.

— Я слуга господ фон Бюрен. Был, есть и буду. Более ничей. Господин фон Бюрен в тридцатом году изволил выкупить меня из тюрьмы, — тихо, почти беззвучно, чеканит Плаксин. — Мой хозяин всего лишь на время одолжил послу шпиона, читающего по губам.

— И велел шпиону соблюсти в Варшаве свои интересы?

— Т-с-с, — улыбается Цандер, — так бывает, отравители и травятся чаще всего именно собственным ядом. Растяпы… Говорят, и отец, и дядька нашего посла умерли именно от своей же отравы.

Ангел, бледный и золотой, глядит на них обоих с высоты, смеясь. В петушиных крылах его отражается радуга витражей. Молитва услышана. Я всё вижу, и я всё знаю, Яси.

— Я ведь выручил вас, доктор Ван Геделе? — спрашивает Цандер, вставая со скамьи. — Да? Скажите же мне спасибо.

— Спасибо. Завтра я принесу вам перстень.

Шпион уходит, по коридору между скамеек, исчезая в солнечном столбе разноцветных, витражами окрашенных пылинок. Слуга господ фон Бюрен.

«Спасибо, Цандер, — повторяет доктор про себя. — Я принесу тебе перстень».

— Вот, значит, как…

Рене Лёвенвольд поднёс руку к лицу, стереть слезу, и отчего-то слеза окрасилась алой кровью. Камень на пальце отозвался багряным бликом. Яков пригляделся — пока он говорил, его визави в кровь расцарапал то ли ладони, то ли подушечки пальцев, и шёлковый подлокотник его был в крови, и рукав, и кисти халата.

— Значит, ни ты, ни Цандер, — тихо проговорил граф Рене. — Эрик фон Бюрен.

Доктор смотрел на него, очень внимательно — как он старается держать лицо и улыбаться, и его фарфоровая маска, рассыпаясь, теряется, а из-под неё проступает то, что есть, несчастная растерянная физиономия, давно не юная и не столь уж красивая.

— А ты простил жену, Яси? — спросил Рене, отыскав, наконец, платок и старательно размазывая по лицу кровь и слёзы.

— Она умерла. Ваше сиятельство совсем её не помнит?

— Отчего же? Моя бывшая прима, божественное меццо. Право, жаль. А дочка, та, что осталась — это которая?

— А вот не скажу, извольте угадывать, — почти грубо ответил Яков.

Лёвенвольд, впрочем, его грубости не заметил, он грациозно потянулся, спрятал платок в карман. Маска его скоро вернулась на место, пусть и в разводах подсохшей крови.

— Мне пора отправляться спать, мой Яси, — сказал он с ленивой негой в голосе. — Спасибо тебе за рассказ. Я, как и прежде, не приглашаю тебя с собой в спальню. Или — ты бы согласился? Утешить того, кого ты только что так ранил?

— Вы изволите шутить, ваше сиятельство, — холодно отозвался Ван Геделе, вставая из кресла. — Разрешите мне откланяться.

Рене Лёвенвольд взял из кармана крошечную китайскую табакерку, синюю с перламутром и с золотыми звёздами, как небеса на старинных часословах. Дважды вдохнул табак, прикрыл глаза и севшим голосом крикнул в коридор:

— Кейтель, проводи!

Вот у него глаза были именно красновато-карие, с огнём на дне, но Рене Лёвенвольд — это была совсем другая опера. Балы, гризетки, геральдические деревья, дипломатические хлопоты. Не то.

Кейтель помог гостю завернуться в шубу и даже проводил до крыльца. Заметно было, что доктор Ван Геделе будит в дворецком то ли ностальгические, то ли дружеские чувства.

— А Климт ваш дома? — как бы невзначай поинтересовался доктор о своём сопернике.

— Нет, ушёл, — отвечал Кейтель, одновременно жестами показывая Збышке, как половчее подвести среди сугробов возок к крыльцу.

— В крепость отправился? — наудачу спросил Ван Геделе. Тот тёмный пузырёк с бело-зелёной лентой, противоядие обоих алхимиков, всё не шёл у него из головы.

— Нет, что ему там делать? — поморщился Кейтель. — Он у аптекаря.

— А-а… А давно он у вас служит?

— С тридцать четвёртого.

«Ого! — подумал Ван Геделе. — Лёвенвольд не писал мне об этом. Он-то заманивал меня в Петербург, к себе в хирурги, и словом не обмолвился, что место его хирурга давно уже занято».

— С тридцать четвёртого… — повторил он за Кейтелем. — В тот год, помнится, умер ваш старший, Карл Густав, обер-шталмейстер. Хозяин твой, наверное, здорово горевал? Он ведь любил брата.

— Хозяин мой тогда едва сам не помер, — ответил дворецкий быстро и отчего-то сердито, — доктор Климт как раз выхаживал его, сидел с ним неотлучно почти что месяц.

— От горя едва не помер? — переспросил Ван Геделе.

Румяная физиономия Кейтеля потемнела, кажется, от злости, даже все три подбородка затряслись.

— Знаете, Яков Фёдорович, — сказал он в сердцах, — на этих вот руках скончалось уже трое Лёвенвольдов…

Кейтель экстатически воздел к небу пухлые в кружевных рукавчиках руки, и Яков припомнил невольно хирагрические когти лейб-медика Фишера, в которых тоже угасло — целых три русских царя.

— Я плакал по каждому из господ Лёвенвольдов, как по собственным родственникам, — продолжил Кейтель зло и печально, — но по господину Карлу Густаву я не плакал, и не стану, и вам не советую. Он был дурной человек. Знал, что умирает, что обречён, но пожелал и брата утащить за собою…

— Тоже отравил? — любопытно уточнил доктор. — Заставил выпить яду или же потихонечку подсыпал?

Болтун Кейтель опомнился, понял, что увлёкся, заболтался, и ответил смущённо:

— Уж не знаю, что там точно между ними было, но после отъезда господина Карла Густава хозяин вдруг сделался болен. И если бы не доктор Климт, то, наверное, отдал бы богу душу. Ваш коллега месяц выхаживал его, как ребёнка. А господин Карл Густав умер через месяц в своём поместье, и хозяин, святая душа, ещё больной, слабый, сорвался к нему на похороны — так любил. Своего почти что убийцу!

Кейтель сердито фыркнул.

— А ты, Кейтель, служил им всем, а любишь только одного, — догадался Ван Геделе, — только младшего. Он, наверное, уже как сынишка тебе?

— Вольно вам выдумывать! — опять рассердился дворецкий и жестом пригласил: — Карета ваша подана, в добрый путь!

Доктор забрался в карету, помахал из окошка Кейтелю — и тот помахал в ответ.

«Для чего он вдруг так разболтался? — подумал Яков. — Нарочно или попросту такой дурачок?»

Оса, как всегда на подобных прогулках, выпросила у папеньки всё, что только возможно. Леденец на палке, крендель и страшненькую картинку со змеем. А ещё художница… Обе они, и Оса, и мамзель Ксавье, были на прогулке в девчоночьем, и это нарядное девчоночье — видно было, что обеим непривычно и неудобно. Аделина осторожно переступала по снегу, в пушистой шапочке, в короткой шубке, придерживая тяжёлую юбку, она явно подзабыла, как ходить, чтобы не наступать на подол.

— Ведут! Слона ведут! — послышалось от края луга.

Сейчас, в три часа, было то самое время, слоновой прогулки.

Слон шёл в живом коридоре из любопытствующих, и доктор посадил дочку на плечи, чтобы девочка могла поглядеть на диковину. Аделина привстала на мысочки, чтобы тоже хоть что-то увидеть, народ около чудесного зверя толпился непролазной стеной.