Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Он уже почти раскрыл рот — хочет что-то снова сказать. Я не даю ему, возразив нежно, но твердо:

— Прошу тебя… Не сейчас, неподходящий момент, Лиза и Люк начнут сомневаться, уж не подстроено ли…

Он приподнимает бровь, и я соглашаюсь:

— Мне сперва надо привыкнуть, если такое вообще может быть… Все смутно. Мне нужно привести все в порядок.

На несколько минут укрываюсь в его объятиях, прежде чем пойти к гостям — они гуляют в саду.

Из-за его недовольной гримасы меня настигают угрызения совести, и я шепчу ему на ухо:

— Вечером… О! Сердце мое, когда ты узнаешь…

Гийом отодвигается, его изучающий взгляд тонет в глубине моих глаз.

Чувствуя, что совсем растерялась, я признаюсь ему:

— Я не знаю, кто я… по крайней мере, я уже не та, какой была вот только утром…

Какая у него обезоруживающая улыбка, и нежная, и обольстительная, она заставляет меня таять.

— Не тревожься, дорогая, я так же сильно люблю «Мелисанду II: возвращение», если это тебя успокоит.

— И я, я тоже буду любить переродившегося моего Гийома.

— Мне предстоит так сильно измениться?

Вместо ответа я целую его в шею — исключительно чтобы укрыться от его недоверчивого взгляда, признаю это и прижимаюсь к нему крепко-крепко, выигрывая дополнительные секунды.

Прибежище мое. Скала моя.

Вот так и распознается любовь, истинная. По уверенности, что каждый будет рядом с другим, что бы ни случилось, живет ради другого.

И плевать, что Земля пирамидальной формы.

Народная мудрость говорит, что нет ничего постоянного, но она ошибается. Некоторые исключения подтверждают правило. Существуют незыблемые чувства, и они никуда не исчезают.

Связь между детьми и родителями или братская любовь… вот примеры таких исключений. Их любят против всего и вопреки всему, какими бы ни были их недостатки и их достоинства.

Любят своего малыша, хотя он и надрывается ночи напролет, не позволяя сомкнуть глаз; любят своего ребенка, который вопит прямо у прилавка в супермаркете так, что лопаются барабанные перепонки, потому что ему в который уже раз не купили игрушку; любят и свою мать, хоть она и требует обувать резиновые сапоги в дождливые дни, а ведь одноклассники все в кедах; как любят и отца, хотя он в бешенстве орет, что нельзя выходить на улицу слишком ярко накрашенной, если тебе всего пятнадцать; или своего брата, терпеливо выжидающего, когда же наконец ты съешь свою половинку зефирины, чтобы он с раздражающей медлительностью мог откусить с другой стороны…

Такая любовь безоговорочна, она формирует основу в бушующем океане бытия, держит на плаву, несет, укрепляет.

Наши близкие, такие любимые… Они были с нами вчера, они здесь и сейчас и пребудут с нами всегда.

И они придают нам силу невероятную.

Силу, которую не победить.

Сен-Гилем-ле-Дезер

13 июля 2002 года

Гийом

Ни разу за весь вечер Мелисанда даже не упомянула о картине.

Я не знаю, заметили ли наши друзья, какой у нее был озабоченный вид. Но я-то видел одно только ее встревоженное лицо и без устали пытался разгадать отсутствующее выражение Мэл. Блюда все менялись и менялись, а мое нетерпение только росло. Повисшая на ее губах таинственная улыбка возбуждала мое острое любопытство и сводила с ума.

Я едва ощутил вкус анчоада, поданного с прохладным розовым вином на аперитив — Pic Saint Loup, тем самым, что производит наш сосед, владеющий виноградниками неподалеку отсюда, — как не оценил и приятный дымок, исходивший от жаренных на гриле сардин. Почти не замеченным мною остался и кисло-сладкий вкус поданной после них капонаты, и нежная кислинка абрикосового пирога с засахаренным миндалем, приготовленного Лизой.

И все разговоры за столом я слушал как-то рассеянно.

Ах нет! Одной теме удалось-таки привлечь мое внимание — до того она была инновационной: использование реставраторами произведений искусства некой бактерии вместо привычных растворителей для очистки фресок и скульптур от покрывшего их налета.

Наши веселые гости оказались неиссякаемы. По-видимому, если только я правильно понял, микроорганизмы якобы питаются нитратами и превращают их в азот, который потом растворяется в воздухе. Лиза и Люк рассказали нам, что одноклеточные существа могут очищать мрамор итальянских соборов от наросших грибков, и есть даже такие, что пожирают продукты, загрязнившие живопись. Невероятно! Люк говорил, что эта новейшая технология еще не используется на таких носителях, как дерево или холсты, однако биологи уже проводят эксперименты. Пока же решили попробовать ее на различных твердых поверхностях — таких как бетон или известняк, — и это используется для подновления памятников архитектуры. В сущности, применение биологии вместо химии — штука интересная.

Люк представил, как он обмазывает микробами произведения, пришедшие ему на реставрацию, — и от одной мысли об этом его глаза засверкали.

Очень симпатичный он, этот Люк. Правда. Я сразу почувствовал себя легко в его обществе. Шикарный парень. Простой и настоящий. Меня это успокаивает: люди, ничего из себя не строящие, те, кто не прячет истинное лицо под какой-нибудь маской. Это сулит нам немало приятных ужинов!

Они ушли, и чуть погодя Мелисанда рассказала мне все.

Она испытующе посмотрела мне в глаза своим бархатным взглядом, напомнившим мне о тысяче таких же, которыми она одаривала меня прежде, и я неизбежно подумал о первом — том, что околдовал меня в метро.

— Что ж, любимый, знаешь, ведь это длинная история…

Мы же здесь. Вместе.

Мы оба смотрим в сумерки, там еще различимы очертания кустарников. Я снова аккуратно поправляю волосы Мэл — завожу назад, чтобы видеть ее лицо. Мы удобно расположились в шезлонгах, я согреваю ее руку в своих ладонях, мы кутаемся в легкие флисовые пледы, чтобы довершить прекрасный образ уютного гнездышка.

Только я и она. Наконец-то!

В первых рядах под звездным небом.

Нас освещает круглый глаз рыжей луны, мы под покровом его бледного сияния. Уханье сов служит приятным глухим фоном летней ночи. Аромат смоковницы, смутный и сладкий, навевает нам желанное умиротворение, пока слабый свет сменяется тьмой, в которой уже утопает сад. С наступлением темноты ярче становятся запахи. Когда ничего не видишь, обостряются чувства, обычно ничего не значащие.

* * *

Наша история.

Да как же, дьявол, такое возможно?

Идея прельщает меня. Но, в отличие от Мэл, признаюсь, я настроен скорее скептически. Должно же все это иметь какое-то объяснение! Мои рациональные и объективистские способности берут верх.

Как это обычно и происходит.

Но сходство! Часы! Интуитивные озарения!

А наша встреча! И вдобавок — эти якобы обрывки воспоминаний, кажется — протяни руку и… — а они все-таки неуловимы?

Я растерян, как больной амнезией, утративший доступ к собственному прошлому.

Два голоса борются во мне — и это настоящий поединок, — когда я приступаю к чтению рассказа Мадлен и Фердинанда, суть которого Мелисанда вкратце мне уже изложила.

Это про нас!

Вопреки всему сердце заходится и бьется в груди как бешеное. Несмотря на сопротивление чрезвычайно упорного неприятия, я догадываюсь — дурное предчувствие, сжавшее мне горло и завязавшее узлом что-то внутри, обладает сам-не-знаю-чем — чем-то таким, что я готов открыть для себя, и это сам-не-знаю-что сейчас изменит всю мою жизнь.

«Если вы читаете эти несколько слов, значит, картина попала к вам и, следовательно, вернулась к нам, к нашему великому счастью. Вот наша история…»

* * *

Долгие минуты протекли после того, как я залпом прочел все, а я еще потрясен. Оглоушен.

Я не могу понять своего настроения. Меня разрывают противоположные чувства.

Я созерцаю танец звезд, подобных тысячам крошечных фонариков, качаемых ветерком.