Китаянка на картине - Толозан Флоренс

— Алло-алло! Мэл, ты тут? Слышишь меня?

— Да. Просто размышляю… я… я сейчас прочитаю эти письма. Всему этому должно быть какое-то рациональное объяснение… Ладно. Увидимся как договаривались, вы придете вовремя?

— Будем у вас где-нибудь в 20:30. Идет?

— Чудесно! Тогда до вечера… И спасибо, что уделила мне время — у тебя ведь его сейчас совсем нет…

— Мне это было в радость, Мэл, и потом, это все не заняло много времени. Главное сделал Люк. Это его нужно благодарить.

— Не премину!

— А тебе до вечера — мое прекрасное и умное чтение!

— А, так длинно?

— Увидишь сама! — пропела она не без лукавства.

Я прекрасно понимаю, что допрашивать ее с пристрастием никакого смысла нет: если не хочет — слова из нее не выжмешь. Быстро разъединяюсь, одним прыжком вскакиваю на ноги и в трансе тащусь к компьютеру. Во весь дух набираю на клавиатуре, чтобы войти в электронную почту. Имейл пришел.

Я знаю: то, что мне откроется, потрясет меня.

* * *

Выйдя от Лянь, мы пришли к заключению, что совпадения неслучайны, но вперед продвинуться не удалось; теперь мы знали и художника, и его заказчиков.

По каким причинам они оказались так похожи на нас? По общему мнению — до мельчайших черточек. Я снова вижу те фотографии у Лянь…

Лянь… О, почему мне так не хватает ее? И дня не проходит, чтобы я не подумала о ней.

Накануне нашего отъезда во Францию меня в отеле ожидал пакет со вложенной запиской на французском языке.

«Дорогая Мелисанда!

Дарю вам сие чудо. Это такое счастье для меня!

Не сомневайтесь в моей глубокой симпатии,

Лянь».

Разорвав упаковку, я обнаружила под ней прелестную коробку для шляп зеленовато-синего цвета. А внутри коробочки, обвязанной шелковой бумагой, — да еще и с воткнутым павлиньим пером — лежало китайское платье, анисово-зеленое, расшитое карпами, а еще сумочка и туфли под цвет. Помню, как у меня перехватило дыхание и к глазам подступили слезы…

* * *

Разволновавшись, кликаю на имейл, потом открываю вложения.

На экране появляются фотоснимки эскизов боковых частей триптиха. И вправду — не столько рисунок, сколько текст. Точнее — целый роман. Заз не шутила!

Проступает тонкий и изящный почерк: буквы маленькие, прижатые друг к другу, круглые и равномерные. Линия письма наклонена вправо, с полнотой и легкостью прошлого столетия. Погружаюсь в чтение, лихорадочно впитывая формы букв и слов, выведенных китайской тушью.

Захваченная повествованием, я едва слышу пение цикад, надрывающихся за окнами, в гариге, и пропускаю мимо ушей звон церковного колокола, возвещающего о вечерне. Я с такой жадностью и скоростью пожираю строчки, что уже не чувствую удушливого летнего зноя, хотя со лба так и течет пот.

Этот рассказ слишком уж реален, он — послание, отправленное сквозь время.

И как ни невероятно, это написано нарочно для… нас с Гийомом!

Я все еще читаю, когда он возвращается с работы, когда подходит поцеловать меня, когда готовит поесть.

Последняя фраза. Вместо подписи — два сплетенных имени:

«МадленФердинанд».

А почти рядышком, отделенное запятой, последнее слово: «вы».

* * *

Различаю где-то далеко-далеко приглушенный гул мотоцикла, потом пронзительный скрип шин по гравию аллеи. Звонят в дверь. Узнаю голос Лизы и еще мужской — того самого Люка, — потом скрежет калитки, она скоро совсем зарастет розовыми лаврами. В этом году они цветут особенно буйно.

Я поднимаюсь в смущении. Осознаю, что мне нужно идти за Гийомом — он пошел их встречать. Я потрясена, буквально убита. Себя не помню. Мои жизненные ориентиры разлетелись вдребезги.

Да кто же я на самом деле?

Представьте себя на мгновенье на моем месте. Вообразите вот что. Вы полагаете, что понимаете жизнь — такой, какая она всегда была, начиная с момента вашего рождения. То, что вам открывается и чему вы учитесь по мере того, как вырастаете, вполне согласуется с теми убеждениями, которые вы для себя постепенно выработали.

«Руку даю на отсечение, что Земля круглая!» — вот что вы всегда готовы заявить окружающим.

И вот в один прекрасный летний денек все строение рушится с той же легкостью, что и карточный замок.

Вас резко окликает некий астрофизик. И он заверяет вас, что она — плоская или квадратная, а то и в форме пирамиды.

Вы пытаетесь добиться причины такого странного озарения, взявшегося неизвестно откуда.

«Да послушайте же, ученейший господин, говорю вам, что Земля — круглая!»

Теряя терпение, вы начинаете ругаться и повышаете голос. «Наша планета — сфера, эй, слышите вы! Так же как Луна или любое другое небесное тело. Проблема тут в равновесии. Это же яснее ясного! Вам не может быть неизвестно, дорогой мой дружок, что в универсуме существует неодолимая сила, имя которой — гравитация. И что именно она заставляет тела, обладающие большой массой, испытывать взаимное притяжение. И что только эта конфигурация и порождает их распределение вокруг центральной точки. Поразмыслите секундочку. Чтобы Земля приняла вид пирамиды или чего-нибудь иного, нужно было бы, чтобы сила тяжести в некоторых из направлений работала бы мощней, чем в других. Не так ли? Ну вот, сами видите, мсье, такое просто невозможно».

Дальше — больше: вы стараетесь вовсю, только чтобы не дать ему хоть слово вставить. «И сами знаете, астероиды падают нерегулярно потому, что они в диаметре менее 300 километров».

А он стоит себе с самодовольным видом, и вот вы, взбешенные его насмешливой ухмылкой прямо вам в лицо, вы с пеной у рта отстаиваете собственное мнение, а потом бьете последним козырем: «Это похоже на мыльный пузырь: он принимает круглую форму, ибо для соответствующего объема воздуха шар — структура, обладающая наименьшей поверхностью и, следовательно, требующая самого незначительного количества энергии. Если не достигается равновесия разных взаимодействий — она рискует взорваться или рухнуть! Что и требовалось доказать».

Исчерпав аргументы, вы умолкаете, уверенные в себе и в ужасной некомпетентности собеседника: ведь он-то убежден, что Земля не круглая и не вертится.

Вы его не боитесь. Шах и мат.

И в этот момент ученый заставляет вас присутствовать при неоспоримой демонстрации того, что ошибаетесь вы, причем с тех самых пор, как появились на этой Земле — плоской ли, квадратной или пирамидальной.

У вас состояние шока. Вы опрокинуты.

Вам приходится перестраивать вашу психику, чтобы жить в новой данности, трудной для постижения, сознавая, что вы вообще-то индивидуум совершенно земной, обеими ногами крепко стоящий на той грешной Земле, что вполне родная вам, — но на Земле безупречно круглой формы!

Ваши отношения с миром тотально меняются. Причем безвозвратно. Вы встаете перед непреложной необходимостью фундаментально заменить все то, что до этого считали реальностью. Внутренний переворот, вполне сопоставимый со взрывом атомной бомбы. Немедленная перемена.

Вот так письму, скрытому под тонким слоем живописи, удалось поколебать мои самые глубокие устои, снести все на своем пути и заставить меня пересмотреть все, в достоверности чего я всегда была убеждена.

Больше ничто не будет как раньше. Я знаю это.

Я предчувствовала такое, даже еще не прочитав.

Голова кружится. В висках стучит. Нечего даже и пытаться подключать к этому рассудок: это превосходит понимание.

Я так и сижу, оторопев, не в силах пошевелиться. Однако пора поторопиться: они ждут меня внизу.

Мысли так и роятся в голове. Вовсю. Водоворот чувств, а главное — вопросов. А вот тело, наоборот, все словно онемело. Не слушается меня.

* * *

— Бедняжка, ну и видок у тебя! Земли наелась? — смеется Лиза, обнимая меня. — Да ты совсем уработалась, милая! Я представляю тебе Люка. Люк, а это Мелисанда.