Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Явный оттиск любви, запечатленный в нежнейшем стоп-кадре.

Я всегда предполагала, что в тот самый момент, когда кого-то встречаем, мы уже знаем, как отношения будут развиваться дальше. О, нет, это не на сознательном уровне. А вот наша душа — она знает все. И чувство, вызванное самым первым взглядом, — оно уже на том высоком эмоциональном накале, что и будущая связь с этим человеком. В этом взгляде — радость, которую он нам доставит. И боль тоже — когда однажды, быть может, все это завершится.

Бессознательное должно бы хранить нас, ведь оно обладает ясновидением. Могло бы помочь нам избежать стольких печалей и разочарований. Но вот нет же — оно предпочитает не убирать камни с нашей дороги, а разгребайте-ка их сами. Что ж, так устроен мир.

Любовь — уж не простая ли оптическая иллюзия?

Однако, впервые увидев Люка, я сразу поняла: он из тех, кто займет место в моей жизни.

Остается узнать, как напишется наша история…

Иншалла!

Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции

12 июля 2002 года

Мелисанда

Телефон завибрировал и теперь звонит. Надо бы отключить звук, а то после работы едва ноги таскаю. Нет, правда, я устала. Мне трудно сосредотачиваться. Плохо перенесла джетлаг и измотана последними переживаниями. К тому же ритм жизни здесь совсем другой, нежели в Яншо.

С любопытством бросаю взгляд на экран. Мне вызывающе подмигивает улыбающееся личико Лизы.

* * *

Лиза… В памяти всплывает ее образ.

Она на пороге моей квартиры. В слезах. Подавленная. Сломленная.

Тут нечего объяснять, я сразу догадалась: ей удалось отцепиться от Симона.

Наконец-то! Ну, и так слишком долго терпела!

Симон… Красавчик (не спорим о вкусах). Умница (очень даже умница). Вежлив (как полагается). Муж и отец (о, уж это да-да!).

Она это сделала! Я закусываю губу, только чтобы Заз не заметила невольно отразившиеся у меня на лице ликование и облегчение.

— Как ты торопишься, любовь моя! — елейно шептал ей в шейку Симон, пряча взгляд от ее залитых слезами прелестных глаз. — Они еще такие маленькие, мои дети… Дай мне немного времени. Нам ведь хорошо здесь… обоим, правда? Разве нам плохо, ангел мой? Это же лучше всего… никакой рутины, и нигде не валяется никаких носков… Вот чего тебе не хватает? Вот без чего ты не хочешь жить — без совместного хозяйства или свекрови, которая возьмет да нагрянет без спросу…

— Скажи уж лучше — без настоящей жизни, вот без чего я не хочу, Симон… — фыркала она в ответ с тяжестью на сердце. — Жизнь без комфорта — да пусть, и с грязным бельем тоже! Жизнь на виду у всех, и чтобы ходить, взявшись за руки, и ласкать друг друга по утрам и целыми ночами, и чтобы моменты счастья без ежеминутных поглядываний на часы и без этих свиданий, которые поневоле приходится сокращать, и чтобы поездки, проекты, согласие, нежность… и прежде всего — жизнь без этой пустоты, от которой душа скручивается в бараний рог, когда ты у себя дома, а я остаюсь одна… и мне так одиноко… и я так мало значу… и мое место столь ничтожно… Я хочу, чтобы ты был только моим, Симон, а не пунктирно…

— В моем сердце царишь ты, Лиза, сама знаешь… Еще настанет день, когда тебя выведет из себя валяющийся носок, и тогда ты со светлой грустью вспомнишь такие чудесные мгновенья в твоей квартирке, в нашем шарике… Ну же, не плачь, — умолял он ее, — я же рядом, а это положение — оно лишь на время. Не плачь, а то я сейчас тоже расплачусь, моя крошка…

И Лиза все это терпела, да! Долго. Очень долго. Слишком долго. Так долго, что я начала опасаться, как бы он, этот Симон, не сломал ее.

Она хрупкая, и такое способно разбить ей сердце.

Ну и вот я вижу, в каком она ужасном состоянии. Всегда была только на вторых ролях. И наконец поняла это, бедняжка. Очень больно.

Я кидалась помогать ей восстановиться, зализать раны, забыть о разочаровании, что она не из тех, кого выбирают, ради кого покоряют небесные вершины; небо, с которого ради нее готовы луну достать, да вдобавок еще и звезды, раз уж на то пошло… тех, кто внушает отвагу, ради кого умеют держать удар, когда причиняют боль, разочаровываются, а иногда и в себе самих…

— Почему ты все еще с ним, Заз? — спрашивала я у нее тысячу раз. — Ведь сама прекрасно видишь, что все топчется на месте и это его устраивает, жалкого хорошо устроившегося соблазнителя — хочет и на елку влезть, и рыбку съесть…

— Мэл!

— Сама знаешь, так и есть. И ты заслуживаешь большего, Заз! Борись же, черт тебя дери!

Моя подруга вздохнула. У меня дрогнула душа.

— Зачем ты это принимаешь, моя Лиза… Зачем?

— Потому что каждый день говорю себе: он изменит эту невыносимость, ведь это слишком жестоко; потому что каждый день говорю себе: он осознает, счастье — вот оно, протяни только руку и возьми его; и что он захочет меня, меня; потому что каждый день говорю себе: быть может, завтра… он придет сюда с чемоданом, и я дам ему место в шкафу и… в постели. Потому что с ним так невыносимо, а без него… без него… совсем плохо, — плакала она. — Без него, Мэл, я совсем не могу…

Она была обескуражена. Отчаялась. Самое главное — отчаялась.

Все ясно осознававшая, а даже мысли о расставании с ним и утрате всякой надежды допустить не может. Она упертая, Заз, уж я-то знаю!

Ей потребовалось увидеть его в очереди в кинотеатр, под ручку с супругой, без детей, а вид-то какой довольный, понимающий такой вид, как у верной тихой пары. Она позавидовала сопернице, которая ни о чем не знала, не страдала, просыпалась под бочком у мужа и считала, что все в порядке. В придачу еще и красивая. Красивей ее, признала она с сожалением.

В тот вечер она поняла, что он ее не оставит, никогда не оставит.

Прощайте, надежды. Осталась огромная… безнадежность… И мучительное разочарование. Он не дозреет до того, чтобы оправдать ее ожидания. Она была в этом уверена.

При этом она знала, что у него был выбор: наполнить собственную жизнь или мечтать о ней. Повседневный быт он разделял с семьей. Проще всего ему было все оставить как есть, не разрушая того, что сам же он и построил. Он не мог ни разрулить этого провала, ни смириться с ним, хотя, думаю, его чувства к супруге скорее походили на привязанность и привычку, чем на страсть. Все было по отдельности. Любовное опьянение он переживал с Лизой, в шарике, в герметичном мирке. И нельзя сказать, что его это не устраивало. Все дело в сладкой утопии, которую он вечно откладывал. «Когда-нибудь, да, мы будем вместе жить, ты — та женщина, которую я люблю, Лиза, с которой я хотел бы быть всегда. Я не отпущу тебя. Ты слышишь меня? Я тебя не отпущу, вот я тебе это сказал. Ты должна поверить мне. Перестать бояться. Лиза, я здесь, я с тобой! Ты необходима мне, чтобы быть счастливым… Я стану свободным и тогда уж приду…» Ну да, когда-нибудь, когда рак на горе свистнет. Фантазм. Но не реальный план. У Заз не было на него никаких законных прав, при том что она полностью занимала все его воображение и владела его сердцем.

Что ж, впору поверить, что и мечты хватает с избытком.

Из кинотеатра она выбежала, ослепшая от слез.

Любви конец.

Она отказывалась считать все это только наваждением. Пусть даже очаровательным.

На улице он не пошел следом за ней. Тем хуже для него. Жаль… Такая девушка, как Лиза…

Беда в том, что в конце концов он ушел от нее, от своей женушки. Не повезло — моя подружка выздоровела. Он пришел, но слишком поздно… и все-таки она долго ждала его, бедная Заз.

Любовь как резинка. При растягивании слабеет.

Иногда рвется.

Он у нее в ногах валялся, этот Симон. Признаюсь, что слишком плохо о нем думала. Он не оказался сволочью.

В этот миг — с каким восторгом она рухнула бы в его объятия. Она, так долго ждавшая… Но она изменилась. Печаль и разочарование что-то в ней разбили. Она верила в него, в них, в их связь. Если б она только могла избавиться от горечи, исподволь накапливавшейся в ней, если б только была способна стереть то унижение и гнев, что смели все на своем пути.