Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Амиль повесил голову и слабо улыбнулся.

– Я никогда не заострял внимания на этой истории, один только дед вспоминал о ней, когда ему было удобно. Тебя не за что прощать, – сказал он, тяжело сглотнув. – Ты уже не тот ребенок, из-за которого перепуганное стадо понеслось к обрыву.

– Я бросил тебя висеть над той проклятой пропастью, – взволнованно возразил Андре, будто незримая удавка сдавливала ему горло. – Ты ведь знаешь, что… я не… Я понимаю, что…

– Андре, хватит. Висеть над пропастью меня бросил не трус, а всего лишь перепуганный мальчишка, у которого кружилась голова. Я взял вину на себя, потому что в действительности ответственность лежала на мне, я старше и не должен был допустить, чтобы стадо побежало. Мы оба понимаем, что сейчас ты бы никогда так не поступил, – сказал Амиль, будто исповедовался, и это с каждым словом давалось ему все труднее. – Я всегда тебе завидовал, братец, завидовал твоему спокойствию перед лицом трудностей, тому, как легко ты завоевываешь всеобщее расположение. В глубине души я… восхищаюсь тобой.

Снова повисло молчание, но более мирное, чем то, к которому они привыкли. У Амиля на глазах выступили слезы, и он отчаянно старался, чтобы они не побежали по щекам, а Андре надеялся, что тот справится с собой, потому что иначе разрыдаются они оба.

– Знаю, отец тебе сообщил, что я во всем признался и рассказал про серебро. Ирия и Пятая тоже наверняка уже знают.

Андре отрицательно покачал головой.

– Еще нет. Отец не хотел рассказывать им до конца празднества, чтобы не испортить свадьбу, а ночью они обе уехали в сторону Кастро-Кальделаса, чтобы не тратить время зря. И тебе не обязательно оправдываться…

– Обязательно, братец. Я пришел сказать тебе, что я предал семью в попытке разбогатеть, но жизнь тебе я портить не стану. Я никогда никому не расскажу, что у тебя с Ирией. Я знаю, что не был тебе хорошим братом, и надеюсь, что ты простишь меня. Пусть о вас с Ирией никогда не узнают, и ты сможешь…

Вдруг он замолк. Оба услышали характерный щелчок, будто кто-то повернул ключ в замке. Они удивленно переглянулись. Сперва они испугались, что кто-то подслушивал под дверью, но вдруг Амиль почуял едкий запах дыма. Он опустил босые ноги на пол и тут же заметил, что он горячий.

– В доме огонь, – сообщил ошарашенный Амиль.

У Андре от удивления вытянулось лицо, и в этот миг Амиль увидел, как из-под дверной щели сочится густой черный дым и змеей струится к потолку.

– Господи! – воскликнул Амиль и бегом бросился к двери. Он схватился за ручку, но тут же выпустил ее. – Она раскаленная, Андре!

* * *

Доситеу по-прежнему сидел в кресле в гостиной, когда до его ушей донесся какой-то звук, шепоток в ночи, слишком оживленный для такого часа. Он встрепенулся и спросил, кто здесь шастает посреди ночи, как вдруг его настиг сильный удар в голову, и он рухнул на пол как подкошенный. Его едва не стошнило. Нападавший прохаживался рядом спокойно и безмятежно, довольный хорошо сделанной работой, потом наклонился к нему и прошептал на ухо слова, донесшиеся до Доситеу далеким эхом: «Сегодня ты заплатишь за то, что сделал, старый козел». Ему не удавалось различить говорящего; тот казался бесформенным силуэтом в ливрее – наверняка кто-то из прислуги. Доситеу попытался встать, но тяжелая невидимая рука погрузила его в забытье.

Он начал приходить в сознание. Сперва ему показалось, что глаза застилает туман, но вскоре стало ясно, что комнату заполнил черный дым, забившийся ему в нос. Доситеу закашлялся и проверил, хватит ли сил подняться на ноги. Его опять окутала чудовищная слабость, и комната пошла кругом. Он снова упал; тело показалось ему ловушкой, лишавшей его надежды выбраться отсюда самостоятельно: он был ранен и слишком стар. Тогда он подумал про родных и взмолился Богу, чтобы они успели проснуться. Дым привел его в чувство, но это ничем ему не поможет. Обессиленный, неспособный подняться, он закричал или только подумал, что кричит; плутая между мраком настоящего и сном, он увидел себя в молодости, могучего и отважного, сражавшегося с французами среди людей Эмпесинадо – если бы только он сейчас был так же силен! «Худшее в старости не сама старость, но понимание, что душа не состарится вместе с тобой», – подумал он, тщетно таща себя по полу. Подняв глаза, он увидел, что полыхает весь зал. Жар становился невыносимым. Он помолился за свою драгоценную Ирию, за Амаро и Кристину; помолился за внуков и внучек и за их дом, что сейчас сгорит дотла. Даже в бреду он понимал, что пожар начался не сам, что за этим стоит дон Исидро. «Сволочной ублюдок, будь он проклят», – подумал Доситеу, жалея, что ему не представится возможности лично вырвать тому сердце из груди. Подстегиваемый яростью, он еще раз попытался встать. Он почувствовал, что колени еще худо-бедно держат его и что старость еще не до конца вступила в свои права, но едва он выпрямился, как его поглотила тьма. Он канул в нее, распростертый на полу, со всеми чаяньями и надеждами, глядя, как все, что ему дорого, обращается в пепел.

* * *

Амаро проснулся от кашля, ничего вокруг не видя. В легкие набилась сажа; цепляясь за жизнь, он стал тормошить лежавшую рядом Кристину. Та не шелохнулась. Отравленный дымом, Амаро вскочил на ноги, трясясь от доселе неведомого ужаса. Он попытался окликнуть жену, но во рту оказался липкий пепел, и Амаро непроизвольно закашлялся и сплюнул вязкий черный сгусток. Под ногами яростно трещал раскаленный пол, и сквозь густой дым Амаро увидел, как ковер занимается жалящим пламенем. Амаро содрогнулся и пополз к Кристине, скрытой под завесой дыма и тонким слоем искрящегося пепла. Он сдернул простыни и увлек жену на пол. Вдруг полог кровати вспыхнул, картины и гобелены заволокло оранжевым жаром, и к потолку взвилась стена свирепого огня, жаждущего поглотить их души. Обессилев от кашля, Амаро все же тянул супругу за руку, стараясь добраться до окна, чтобы выпрыгнуть из него; дверь уже жадно лизали языки пламени. Он полз и тащил за собой обмякшую Кристину, но тут вспыхнул паркет. Он закашлялся в облаке черного дыма и огня и, изнуренный, притянул жену к себе; в ужасе он увидел, что та уже наполовину объята пламенем. Тогда он заплакал, ожидая неминуемого конца. У него страшно закружилась голова, и его впечатало щекой в паркет. Амаро сгинул в обжигающем смерче преисподней и, поверженный, вглядывался в лицо супруги, восхищался очертаниями ее скул, ее по-прежнему нежной кожей. Амаро улыбнулся, опьяненный приливом меланхолии, и с последним вдохом погладил Кристину по щеке, надеясь унять их общую тоску от того, как ей жилось с ним, извиняясь за причиненную боль, за замалчивание проблем, за тайны, которые они хранили вместе и которые теперь никому не узнать. Кристина с восковой кожей и сомкнутыми веками вдруг показалась ему воплощением богини, всю жизнь державшей его на плаву, светом во тьме. «Родная моя, невзирая на все наши разногласия, как же я тебя любил», – подумал он и закрыл глаза, зная, что не откроет их никогда.

* * *

Андре стащил с комода тканевую салфетку и обернул руку. Амиль схватил одну из рубашек брата, нарвал ее на лоскуты и смочил их водой из умывальника. Андре взялся за ручку двери через салфетку и подергал за нее, но та не поддавалась.

– Нас заперли снаружи.

Амиль нахмурил брови и сжал челюсти, а потом взорвался:

– Этот сукин сын дон Исидро решил сжечь нас заживо! – заорал он. – Накрой тряпкой рот, скоро здесь будет нечем дышать, – велел он, протянув Андре кусок мокрой ткани. – Помоги мне. Нам нужно как-то вытащить деда, отца и мать. Если они спят, то не смогут выбраться и задохнутся!

Андре кинулся к шкафу в глубине комнаты и достал два зимних одеяла. Он полил их оставшейся в кувшине водой, и они набросили их на головы.

– Я готов, – сказал Амиль, отходя подальше от двери.

Андре только кивнул. Они разбежались и влетели плечами в массивную дубовую дверь. Та затрещала, и разболтанные петли выпустили на волю густое облако сажи, толстым слоем осевшее на отделке комнаты. Братья закашлялись. Затем попытались снова. Дерево ответило чудовищным скрежетом, и дверь поддалась так резко, что они рухнули вместе с ней. Вдруг над головами у них полыхнуло, и комната занялась пламенем, перескочившим на их одеяла. Братьев окутал удушающий жар, липнущий к коже, будто они шагнули во врата ада. Амиль поднял голову и сквозь нависшее над ними ядовитое облако разглядел, что вся галерея в огне. Едва удавалось различить коридор, ведущий на этаж ниже: проход слишком узок, чтобы не обжечься, но другой возможности выжить не представлялось. В другом конце коридора покои родителей и деда, портреты, комоды и зеркала галереи, гипсовая лепнина потолков, стропила и доски пола – кипящий омут, объятый шестиметровыми языками пламени.