Китаянка на картине - Толозан Флоренс

И все-таки только почти все…

Однажды утром, когда мы, тогда еще молодые новобрачные, гуляли по рисовым полям деревушки, расположенной в добром часе ходьбы от городка Яншо, мы услышали отчаянные крики.

Не раздумывая, мы сбежали вниз по тропинке, спускавшейся к этой тихой деревеньке, уютно притаившейся в ложбинке долины.

Тут вдруг к нам с криками подбежала женщина, старая-престарая.

Она была такой маленькой и тоненькой, что казалась совсем невесомой. Лицо так изрыто морщинами, что из-за них раскосые глаза казались только двумя тонкими черточками.

Обезумев, она лишь беспорядочно махала руками. И все горестно хваталась за голову, стонала и плакала.

Потом стала настойчиво тянуть меня за рукав, зовя пойти за ней.

Сомнений не оставалось — ей срочно требовалась наша помощь.

Мы ускорили шаг, и почти бегом она ввела нас в традиционную деревянную хижину на сваях, по-видимому, ее жилище. Она что-то не переставая говорила нам. Наверное, на диалекте этнического меньшинства в этом уголке мира.

Ее муж получил серьезное увечье, работая с сельскохозяйственными инструментами. У него на руке зияла резаная рана и обильно текла кровь. Он на глазах слабел. Требовалась самая срочная помощь. Нельзя было терять ни минуты.

Я сделала что смогла, перевязав его, и мы понесли старика ко врачу в соседний городок — Фердинанд взвалил его себе на плечи.

Ох и тяжкая же была эта дорога.

Вопреки всему раненый выжил и пришел в доброе здравие.

Желая выразить благодарность, пожилая женщина нежно гладила мои руки и руки Мадлен своими, узловатыми и шершавыми, но сколько же в них было тепла!

Ее взгляд светился такой признательностью!

И в этот самый миг что-то произошло.

Описать такое словами нелегко…

Как будто наши души — душа старой китаянки, которая назвала себя Шушань, и наши собственные — связала вдруг невидимая нить. Побежал ток. И мы, все трое, стали одним целым.

И ее дух мысленно обратился к нам…

Она «сказала» нам, что не стоит тревожиться о ребенке, о том, что мы не смогли его завести… что это просто вопрос будущего, как бы сказать, ибо, когда это наше воплощение завершится, мы с Мадлен сумеем обрести друг друга в последующих земных жизнях… и тогда, позже, познаем родительское счастье.

Этот крохотный миг длился целую вечность, мы оказались вне времени и пространства.

Странное явление так потрясло нас, что мы присели там, куда принесли нас ноги, — на берегу реки Ли.

Никто из нас не подумал прерывать воцарившееся молчание. В нем самом выражалось так много, куда больше, чем если бы мы отважились сказать хоть слово! Оно обволокло нас покровительственным коконом, сквозь который не проходило более ничего: ни плеска воды у наших ног, ни кряканья уток на другом берегу, ни певучего кваканья лягушек, ни отблесков пейзажа на набегавших маленьких волнах, ни мягких солнечных лучей, ласкавших наши босые ноги… Слова, ничего не значившие, вдруг стали не нужны.

Воспоминание о Шушань больше никогда не покидало меня. О ее хрупкой фигурке, согбенной под тяжестью лет, о ее пятнистых руках, изрезанных венами. О ее лице, нежном, печальном, серьезном и таком… просветленном.

И вот оно не отпускает меня всю мою жизнь.

Оно, это лицо, то появляется из водной глади, то сливается с ней, и глубокие морщины соединяются с рябью вод. Бесконечной добротой лучились ее черные глаза, которые старая женщина навсегда сделала и нашими глазами.

Всматриваясь туманным взором в течение изумрудных волн, мы ощутили, до чего мы, с нашим неведением и нашей западной духовной прямолинейностью, обособлены от этого знания, другим народам известного с начала времен.

За мельчайшие секунды этого взаимного обмена мы снова обрели детскую чистоту, умение ясно различать и ощущать основы бытия, ничуть не противопоставляя их реальности.

И было нам даровано умение восхищаться жизнью и понимать ее.

Мы уверовали в эту женщину. И доверились тому, что она сообщила нам не словами, а обменом чувств — таким же быстрым, как молния, на пределе нашего понимания.

Мы впустили это в себя. Мы сравнялись с теми, чей жизненный счетчик еще только отщелкал несколько лет, и поэтому они не сомневаются во всем, что видят, слышат, чувствуют… и раскрываются ближнему без всяких условий.

Иначе быть и не могло — нам оставалось только признать и впустить.

В конечном счете мы уже знали это.

Наши души — они, они постигли это… несомненность.

А теперь это знаете и вы, читающие это, и мы, перечитывающие. Впрочем, вы как будто знали об этом всегда.

Не слышно было никакого птичьего пения. Надо полагать, долгие беседы, которые мы с моей возлюбленной вели в безмолвии, лишили птиц дара речи!

Я забавлялся, распугивая карпов, — чертил круги на воде. Созерцал концентрические круги, расходившиеся до бесконечности, когда брошенный мною камешек спиралью уходил вниз, на чистое речное дно. И вдруг с головокружительной ясностью осознал, что последовательные ряды этих колец похожи на все те жизни, которых мы так ждем, и на все те, что уже прожиты нами, от которых ничего не осталось, кроме волн, возникавших от воздействия наших разных пребываний на земле. Вечное возвращение.

Задумавшись ненадолго, я вдруг почувствовал, как проворные пальцы Мадлен выхватили у меня из кармана нож — я не расставался с ним никогда.

Она торжественно вырезала на рыхлом камне понтонного моста первые буквы наших имен и дату. И обвела все это узором в форме сердца, а потом нежно меня поцеловала.

И вдруг фраза, прорвавшая безмолвие: «Мы вернемся сюда, Фердинанд… когда-нибудь, в другой жизни. И сердце, то, что я высекла в каменной плите, еще будет здесь. Мы узнаем его».

Взволнованный до слез, я прижал ее к себе так крепко, что у нее вырвался слабый глухой стон.

Это ему, Фердинанду, пришла в голову мысль отправить наше послание сквозь время. Он боялся утратить память о нашем прошлом.

Стоит ли запечатлевать такие добрые воспоминания, если грифельная доска стирается в конце каждой жизни, не так ли?

Моему мужу так любопытно узнать, удалось ли вам вернуть себе часы.

Мне же важнее и приятнее было бы убедиться в том, что Лянь, которую мы любили как родную дочь, отдала вам то шелковое платье, в каком она изображена на картине.

Я сшила его, вернувшись из свадебного путешествия, а ткань для него нашла в центральных рыночных рядах Бен Тхань, совсем рядом с вокзалом Мы Тхо в Сайгоне.

О-о! Он был новехонький и просто блестел, тот крытый рынок с изящной колониальной архитектурой французского стиля, весь из белого бетона, а кровли красные! А над входом гордо сияли громадные часы.

На прилавке сотнями красовались ряды переливчатых тканей с вышивкой разных мотивов.

Мой взгляд задержался на зеленых карпах и больше не смог от них оторваться.

Да, помню эти роскошные часы с бирюзовыми цифрами и стрелками, висевшие высоко, в самом центре купола центрального входа!

Я точно помню эту сцену.

И снова вижу, как мы прохаживаемся по рядам, буквально ломящимся от выложенных товаров, переходя от аккуратно стоявших баночек с пряностями к туалетному мылу — каждый его кусочек был упакован в бумагу с изображением прекрасных китаянок тех лет — тех, кого выбрали Мисс Дельта Меконга; проходя мимо лавок с эвкалиптовой мазью, мимо гирлянд сушеной рыбы, источавшей тошнотворный смрад, коробочек с цукатами, ямса и различных съестных припасов…

Повара суетились, склонившись над дымящимися котелками, нагревательными плитками и набитыми мешками из джутовой ткани. Ароматными испарениями жирного мясного бульона с приправами из кориандра под названием «фо» и клейкого риса — его варили в кастрюлях — был пропитан весь воздух. А немного подальше благоухание лепешек соревновалось с ароматом жареного тофу.