Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Еще помню, как мы наслаждались вкусом говядины, поджаренной с острым перцем и лимонной мятой, как покупали бадьян и тигровый бальзам и много еще чего-то…

Прогуливаться туда-сюда было трудно — проходы становились такими узкими, что приходилось пробираться гуськом. Навстречу то и дело попадались разносчики товаров в остроконечных шапочках, с покачивавшимся на плечах коромыслом — на оба его конца подвешивались доверху нагруженные мешки.

Вдруг Мадлен бросилась прямо к прилавку торговца тканями.

Изумленная, очарованная, она дотронулась до роскошных разноцветных тканей и стала приподнимать их и смотреть, пока не увидела ту самую, что так хорошо вам знакома.

Ах, память, память… С возрастом она все важнее.

Сами увидите!

Одна лишь мысль, что все то, что в ней откладывается, однажды будет безвозвратно забыто, огорчает меня — особенно теперь, когда мы знаем, что наша душа в своем долгом путешествии не прекращает существовать, в отличие от телесной оболочки.

Могли бы и вы — простите, точнее, могли бы и мы — сделать как мы, чтобы сохранить свидетельство обо всех этих мгновениях, пережитых вместе, об этих минутах, столь безнадежно эфемерных.

Наверняка вы поймете, почему вам так нравится запах розы или сирени, исходящий от маленьких кусочков мыла, сладость абрикосов, созревших в свою пору, кисло-сладкие привкусы Китая и его неподражаемые драконы… и — от противного — вы поймете, что заставляет вас ненавидеть запахи стоящего на плите рагу или едкость конфет из перечной мяты, как это понимаю я…

Смею надеяться, что некоторые следы пережитого нами, эти крошечные ничто, сопровождавшие нашу обыденную жизнь, переживут нас и не исчезнут в излучинах Вселенной.

А теперь, если позволите, скажу и я: живите в неспешности. Противьтесь как только можете тому исступленному водовороту, в какой швыряет вас жизнь.

Уверяю вас, в этом нет ничего невозможного.

Сосредоточьтесь на самой сути бытия и попытайтесь обрести безмятежность вместе с той великой мудростью, какой достигают, глядя, как медленно-медленно плывет по течению ряска, убаюканная прозрачными водами реки Ли.

— Позаботьтесь о нашей дорогой Лянь, ведь она сейчас уже очень стара — в эти годы, которые и ваши, и наши одновременно.

А лучше и превыше всего — будьте, будем же счастливы!

Нью-Йорк

8 декабря 2068 года

Таль

Из офиса нотариуса она выходит вся в слезах, громоздкая посылка едва помещается под мышкой, в одном кармане старая флешка, в другом — старые часы.

Задрав голову, она смотрит на внушительные прозрачные фасады с голубоватыми отблесками. Валит снег, вихрь разнокалиберных снежинок точно занавес, отделяющий асфальт от небес. Звуки уличного движения становятся глуше. Мороз кусачий, ледяной ветер залезает всюду и хлещет ей по лицу. Вот и зима. Скоро Рождество. На многолюдной улице зажигаются иллюминации — одна, другая. Она переполнена прохожими: у них тоже свои заботы, все куда-то спешат. День уже на закате.

Таль Мюллер безутешна с тех самых пор, как ее бабушка и дедушка покинули этот мир. Они, конечно, были очень старыми. Обоим по девяносто семь. Прожили прекрасную жизнь и угасли в одну ночь, во сне. Однако это ее не утешает. Этого-то следовало ожидать. Так и должно было кончиться. Никто не живет вечно. Вот, в общем, то, что все ей говорили. Банальности.

При этом ей по-настоящему не хватает их. Жестоко. Они были ее единственной семьей.

Слезы, жгучие, замерзают прямо на ее покрасневшем лице. Впрочем, они ничуть не портят ее прелестное миловидное личико, еще по-детски округлое, едва скрытое под лыжной шапочкой из толстой шерсти, из-под которой выбиваются длинные белокурые кудряшки.

Взгляд молодой женщины с трудом достигает геометрически правильных прозрачных крыш со срезанными углами и стеклянных мостиков, соединяющих между собой высотки. А заметив световой сигнал yellow cab’а ^[32], затормозившего и остановившегося почти прямо перед ней, она понимает, что мэтр Флеминг был так любезен, что вызвал один из кэбов для нее. Как деликатно с его стороны! Он был так смущен и удручен, когда увидел ее вселенскую скорбь.

Машинально Таль касается кнопки детектора двери, и та скользит, открываясь и приглашая ее внутрь. Она думает, что снег, который валит так густо, растает, едва долетев до земли. Она чувствует себя не в своей тарелке, задавая нужный адрес навигатору машины, прежде чем рухнуть без сил на силиконовое сиденье. Новый приступ тоски настигает Таль, пока голосовой помощник-робот воздушного такси желает ей приятной поездки, сперва выложив на дисплее подробный план полета и точное время приземления.

Перед ней как живой встает дедушка: он задорно и громко клянется, что никогда, вот хоть режьте его, никто не заставит его залезть в эти проклятущие кэбы, у которых нет шофера. Он сдержал слово!

Таль не может унять дрожи. Она проверяет, активирован ли терморегулятор ее сиденья, и признается самой себе, что и у технологий бывают пределы возможного. Почему-то сейчас ничто не в силах избавить ее от бесконечного холода, пронизавшего все тело, проникшего в сердце и доходящего до костей. Она прижимает к груди пакет, и ей так не терпится открыть посмертное сообщение, завещанное ей столь любимыми дедушкой и бабушкой вдобавок к часам и роскошной картине — тому триптиху, какой она уже видела у них дома. Он висел над их кроватью.

Ведь они воспитали ее практически одни после трагической гибели ее родителей в автомобильной катастрофе в 2047-м, когда ей было всего семь лет. К счастью, у нее осталось много воспоминаний. Счастливое детство.

В тот момент, когда случилась драма, ее отцу, Давиду Мюллеру, было сорок пять, а матери Джад, урожденной Кальван, всего сорок три.

Густые, отливающие золотом волосы у Таль — от Джад, а той они достались от ее матери Мелисанды. А вот разрез глаз — тут сомнений нет, он у нее как у Гийома, дедушки по материнской линии. Остальные ее гены скорее от семейства Мюллер. Каждое лето Таль ездит к ним в отпуск, на юго-запад Франции близ Бордо, где виноградники сбегают к океанским берегам. И ничто не заставило бы ее пренебречь веселой компанией ее немецких кузенов.

После внезапной гибели Джад Гийом и Мелисанда приняли решение эмигрировать, чтобы воспитывать Таль в Нью-Йорке. Им не хотелось создавать ей дополнительную проблему, отрывая от родной почвы. Вот так их внучка и смогла по-прежнему жить на Манхэттене в Верхнем Вест-Сайде, к западу от Центрального парка. Ей не пришлось съезжать с квартиры, располагавшейся на первом этаже приличного таунхауса, и она продолжала ходить в свою родную школу, где уже обзавелась товарищами в классе, занятиями и привычками… Не выразить, каким это оказалось облегчением. Она утратила не все, даже если ей не хватало самого главного.

Бабушка с дедушкой, преданно ее любившие, говорили с ней по-французски. Как и ее мать. Гийом продолжил заниматься архитектурой. Его взяли работать в известное архбюро. Его супруга же предпочла работу переводчицы, ведь во Франции она преподавала китайский язык. У нее был свой график занятости. И главное, она смогла посвятить себя Таль.

Невозможно восполнить неизмеримый урон, нанесенный потерей родителей. Однако Мелисанда и Гийом предприняли все, чтобы уменьшить страдания и помочь Таль поскорее восстановиться. В первые годы они даже прибегали к помощи профессионального психолога.

И вот у молодой женщины — какой она стала теперь, в 28 лет — нет никого в целом свете, и отныне она одна. Совсем-совсем одна…

Печальное умозаключение — и вот слезы, все никак не иссякающие, снова текут в три ручья.

Правда, друзья — они у нее есть. Но это совсем не то.

Совсем потеряв голову от печали, она уже не любуется городскими огнями, такими крошечными при виде сверху, а ведь всегда смотрела на них с таким восторгом. И вздрагивает, услышав сигнал, возвестивший о прибытии на место назначения.