Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Не будем, превосходный мой господин, — по-французски подтвердил Аксёль.

— Этой ночью в доме Масловых умер хозяин. Ты должен пойти в его дом, передать вдове мою записку и осмотреть тело. Как можно быстрее. Ты не вправе вскрывать тело и даже трогать. По всем признакам — по запаху, по цвету кожи, по пятнам на теле — ты должен определить, был ли умерший отравлен. Просто — да или нет. И как можно быстрее вернуться и доложить мне, да или нет. Плаксин тебя проводит, но в дом он не пойдет — никто его там не любит… — Фон Бюрен усмехнулся и вытащил из перчатки записку. — Отдай вдове. Если будет она с тобой говорить — слушай, если нет — ничего не спрашивай. Ступай.

Аксёль поклонился и быстрым шагом направился к выходу. И стройной тенью летел за ним Вольдемар Плаксин.

— Где дом Масловых? — спросил его Аксёль уже на улице. — Ехать нужно или ногами дойдём?

— Дойдёшь, — кратко ответствовал Плаксин. — Я провожу.

Они шли не то чтобы долго, но Аксёль успел заморозить уши и нос. Плаксин вел его какими-то задворками, залитыми помоями, и Аксёль затосковал было — как он явится в приличный дом в грязных сапогах. У дома Масловых он нарочно потоптался в сугробе, чтобы сапоги стали почище, и только потом постучал. Открыла перепуганная горничная.

— Я к хозяйке, — сказал Аксёль, — к вдове господина Маслова.

Горничная зажала рот платком, всхлипнула и впустила Аксёля. Тёплый дух чужого протопленного дома охватил его медвежьими лапами. Из комнат вышла хозяйка — молодая востроносая женщина в домашнем платье. Она не плакала, но руки её дрожали. Аксель передал записку в эти дрожащие руки.

— Граф соболезнует вашему горю, — проговорил он мягко, — и поручил мне расследовать…

— Я не дам его резать, — твёрдо и зло отвечала хозяйка. — Граф ваш безбожник, а нам ещё в церкви отпевать.

— Он и не велит резать, — оправдался Аксёль, — только взглянуть. Прочтите, в записке всё должно быть — я не читал, что он пишет.

— Несли и не читали? — не поверила вдова.

— Я никогда не читаю чужого.

Хозяйка ещё раз пробежала глазами записку, скомкала, бросила в карман передника.

— Идёмте же, только ничего не трогайте. Вы тоже можете умереть.

— Отчего же? — театрально удивился Аксёль, следуя за нею по галерее рассветных комнат.

— Муж знал, что умирает от яда. Последние дни он ночевал в кабинете, чтобы не погубить меня и детей…

Вдова вошла в кабинет, Аксёль следом за нею, и горничная внесла два подсвечника. На диване лежало тело человека с осунувшимся, тёмным лицом, с запавшим ртом. От тела уже пахло — тяжело и муторно. Аксёль взял свечу, подошёл, пригляделся — вся подушка была в выпавших длинных волосах. Лицо покойного, с синими губами, было очень уж страшно — придётся гримировать его перед похоронами особенно тщательно.

Хоть и не велено было спрашивать, Аксёль спросил:

— Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?

— Месяц назад муж мой сидел на обеде рядом с княгиней Лопухиной. На княгине был перстень с розовым камнем, — тихо, отчётливо проговорила вдова. — такие перстни носят ещё все Лёвенвольды. Княгиня — метресса младшего из них, если вы не знали. Ваш граф ничего не станет делать. Но пусть он хотя бы обо всём услышит. Мой муж умирал месяц, и никто не верил ему, когда он говорил, что отравлен, никто не попытался помочь. Он потерял волосы и зубы, он выблевал всего себя за этот месяц. Мой муж был совсем молодой человек, обер-прокурор, и стал бы генерал-прокурором, если бы не был столь доверчив…

— Поверьте, следствие на верном пути, — заверил Аксёль, догадываясь, что, кажется, в этот раз добегался обер-гофмаршал.

«Так это и есть тот самый обер-прокурор, тот Маслов, на которого все наши ставили, — подумал Аксёль, — непримиримый враг крепостного рабства. Чёрт бы драл гофмаршала, ей-богу!»

Все медицинские знания говорили об одном — перед ним отравление ядом аква тофана, редким смертельным ядом, губящим жертву медленно, в течение месяца. Весь этот месяц умирающего снедала невыносимая печаль, выпадали зубы и волосы. Аксёль всё это видел — на трупах, которые частенько вскрывали в морге два надменных господина Рьен.

— Он ничего не сделает, ваш фон Бюрен, или как вы его зовете теперь — фон Бирон, этот ваш самопровозглашенный канцлер империи. Он поплачет, выразит соболезнования и назначит пенсию. И никого не накажет. Но пусть он хотя бы знает, как это было, расскажите ему. Змея на его груди когда-нибудь укусит и его самого.

Аксёль поставил свечу на стол и поцеловал вдове руку.

— Я постараюсь всё передать без изъятий, — проговорил он с искренним сочувствием, — ваш супруг опередил своё время, он мыслил дальше нас и был лучше нас…

— И — ни-чего, — вдова отняла руку, повернулась и медленно вышла из кабинета.

Горничная проводила Аксёля до дверей. На улице мужественно мёрз Вольдемар Плаксин.

— Бегмя бежим! — скомандовал он.

И они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Аксёля нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж — раскрасневшиеся, окутанные паром.

— Опоздали, — без эмоций проговорил Плаксин.

Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Тофана. То есть, прости господи, с обер-гофмаршалом Лёвенвольдом.

— Но ты иди, рискни, — Плаксин толкнул Аксёля в спину.

Аксёль направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски — не иначе, для того, чтобы не поняли слуги, — и до Аксёля донёсся обрывок длинной французской фразы, произнесённой гофмаршалом горько и нежно:

— Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…

На что Бюрен отвечал ему на своём отрывистом лоррене:

— Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война…

— Не называй меня так! — зашипел гофмаршал.

— А как тебя называть? Герр Тофана? — Бюрен не улыбался, но чёрные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, плавно, как механическая фигурка на табакерке — взметнулись веером золотые одежды, — и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Аксёля метелью золотых блёсток.

— Давно ждёшь? — увидал Аксёля Бюрен.

То есть раньше совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.

— Нет, ваше сиятельство, — смиренно отвечал Аксёль по-французски, как и было условлено.

— Ну и?.. Да или же нет?

— Да, ваше сиятельство, — перешёл Аксель на шепот. — Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад…

— Я знаю, не продолжай, — прервал его Бюрен. — Это именно тофана, ты уверен?

Аксёль лишь кивнул.

— И я знал это, старый дурак, — проговорил сам себе Бюрен. — Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмёшь у Плаксина, — граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло.

Ей-богу, это было очень красиво! Это завораживало — почти как публичная казнь.

Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:

— И — ни-чего.

— И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? — спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.

— Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг — что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили — даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.

— Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.

— Мне нет дела, — скривился Аксёль, — до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…

— Берегись, Аксёль! — Доктор осторожно положил руку кату на плечо. — Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.