Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Я не читал, хозяин, — тихо отозвался Базилька. — А кто автор сей поэмы?

— Очередной питомец Дворцовой конторы, пиита Тредиаковский. Пьянь, шпионишка, как все они.

— Как говорят французы, любая слава хороша, кроме некролога.

— Давно ли ты знаешь, что говорят французы?

Карла наконец-то приник к своему импровизированному глазку. Князь Волынский сидел в кресле, нога на ногу, и с бокалом в руке. Базилька с бутылкой вина стоял за левым его плечом.

— Все дворецкие знакомы между собою, и я знаю человека из дома де Барантов, — ответил он, как всегда, смиренно потупившись.

— Те самые Баранты, что поручились за герцога перед маршалом Арманом, французским Бироном де Гонто. Что наш герцог — есмь такой же Бирон. Как думаешь, чем прельстился де Барант?

— Орден, — отвечал равнодушно Базиль. — Все это знают. Папаша де Барант получал орден от царя Петра, сынишка возжелал себе орден точно такой же, и герцог устроил для него этот орден.

— Герцог может устроить любому и любой орден. Купить или выпросить.

— Но для себя — отнюдь не любой из орденов, — тонко улыбнулся Базиль. — Орден Святого Духа, например, не даруют незаконнорожденным.

Князь расхохотался, даже расплескав вино, и за полу кафтана притянул Базиля к себе, усадив на поручень.

— То во Франции, друг мой, а герцог у нас с тобою здешний, доморощенный. Скажи, Базилька, а тебя чем можно купить?

Волынский спрашивал, веселясь, но из-за низкого тембра голос его всегда звучал грозно.

— Ничем, хозяин, — сказал Базиль тихо, не поднимая ресниц. — Я ваш.

— Мой, — тут же согласился его хозяин.

— Весь ваш. С тех пор, как вы изволили выкупить меня, спасти из плена.

Он почти шептал, и Федот отчаянно напрягал свои уши. Чёртов Базилька, выучился, по придворной моде, шипеть, как змея, ни слова не разберёшь.

— Хорошенький калмыцкий мальчишка и целый гвардейский полк! — зло рассмеялся Волынский. — Да, я слышал, от подобного даже умирали. Я и вправду спас тогда твою жизнь.

— Да, хозяин.

— Так помни.

— Ежедневно бога о вас молю…

— Не нужно. Просто — помни.

И Федот увидел из своего гнезда, как Базиль отставил бутылку на стол, гибко склонился и поцеловал хозяина, не в губы, всего лишь в кончик носа.

— Как же забыть такое, хозяин? Вернули мне жизнь, но украли душу, — Базиль отклонился от господина назад, как только что атаковавшая змея, и продолжил ровно, почти беззвучно. — Вернули жизнь, но забрали честь. И сердце, и волю. Отныне и навеки ваш.

— Целуешь — как жалишь!

13. Кодекс охотника

Бинна Бирон поставила картонку на мольберт, чуть отошла назад. Контур намечен, можно приступать и красками. Река, заметённая снегом, и посреди реки, возле лунок, трое рыболовов. И крепость Петропавловская позади, туманная, страшная, как призрак неизбежно грядущего.

Две девицы-камеристки, косоглазенькая Кетхен и чернавка Софьюшка, раскрыли краски и приготовились подавать хозяйке по команде тряпочки, кисти и баночки. Кетхен помогла Бинне надеть передник, повязала бант из тесёмок на тончайшей талии. Учёная Софьюшка подала первую, широкую, кисть — для фона.

— Генерал-полковник и кавалер, Густав фон Бирон! — объявил с порога дворецкий.

— Проси! — кивнула Бинна, обмакивая кисть в свинцовый серый.

По коридору зазвенели шпоры, так, цокая коготками, приходила когда-то борзючка Флорка. С таким же несмелым «цак-цак» по паркету…

— Здравствуй, сестрица. Вижу, я не вовремя?

— Что ты, Густель, я всегда тебе рада, — ответила Бинна, полуобернувшись от картины и тут же поворотясь обратно. — Ты всегда разгоняешь мою меланхолию.

Густель подошёл, встал позади неё (о, это робкое «цак-цак» за её спиною!).

— Я, кажется, узнаю твоих рыболовов, сестрица. Справа сидит банкир Липман, посередине папа нуар Ушаков, а слева — это тюремный асессор, некто Хрущов, он у этих двоих на посылках.

Густель заговорил по-французски, чтобы не поняли камеристки. Он говорил с немецким акцентом, грязнейше, грубо, в точности как его старший брат.

— Ты шутишь, Густель! — сдержанно рассмеялась Бинна.

Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.

— Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.

— Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.

— Я принёс его тебе назад.

Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.

Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.

— Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.

— Фройляйн, подите вон, — по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.

Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку — та коротко кивнула — и топоча убежали за дверь.

Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.

— Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?

Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.

Он был младше брата на пять или семь лет — Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.

— Что ты такое хотел, Густель?

— Я люблю тебя, сестрица. Давно люблю, с первого нашего дня, с первого нашего слова. Я прежде надеялся, что женитьба поможет о тебе позабыть, но так вышло, что сделалось только больнее. И я, наверное, именно за то наказан, что любил тебя. Я виновен в их смерти, жены и сына, оттого что душою я не был с ними.

— Что ты, Густель, нет. Так бывает, женщины умирают в родах, и ты не виноват.

— Я не знаю… Я всё ищу похожих, но они не ты, они не то. Похожи, но всё-таки не ты.

— Как отражения — в зеркальном коридоре, бледнее и хуже? — горько усмехнулась Бинна.

— О, да!

— Если любишь меня, ответь, какие у меня глаза. Не подглядывай!

Бинна, смеясь, отвернулась. Это был суровый экзамен. Даже муж цвета её глаз попросту не помнил, всегда глядел куда ниже.

— Серые, как здешнее небо, — тут же ответил Густель, тихо и нежно, — и ты чуть косишь, когда злишься. И щуришься, оттого что близорука. И на радужке правого глаза у тебя такая золотистая крапинка, как золотая песчинка. Видишь, я помню. У тебя родинка на правом мизинце и шрамы на тыльной стороне другой ладони — ты закрыла лицо рукой, когда в Вюрцау перевернулась карета, и стеклом тебе порезало руку. Ты не пьёшь вина и не переносишь пьяных. Ты совсем не боишься мышей, но боишься пауков и карамору. У тебя веснушки на скулах, они становятся видны к вечеру, когда осыпается пудра. Я вижу тебя, сестрица, порою даже только и вижу, что тебя одну. Я узнаю твои шаги, только твои, в переполненной зале, и когда мы танцуем с тобою, в первых парах, ты с мужем, и я с кем-нибудь, я всегда знаю, что за моей спиною — именно ты.

Бинна слушала, молча, теребя облитую свинцовым серым кисть, и не спешила поворачиваться. И пальцы её один за другим пачкались в краске.

— Отчего ты молчишь, сестрица? — Густель осторожно взял её за плечо и повернул к себе. — Ты плачешь?

Да, Бинна плакала, беззвучно и горько, и длинные слёзы текли по её щекам, стирая грим. Так любит её — и не тот!