Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— Я вызвался сам. Из любопытства и со скуки.

«Или чтобы шпионить», — подумал Ван Геделе.

Легла последняя повязка, завязался последний узел, и Климт тут же скомандовал лакеям:

— Несите, пока он не примёрз! Мы закончили.

Он поднялся сам и подал руку Ван Геделе.

— Так вот вы какой, знаменитый доктор Леталь.

Ван Геделе принял руку и ответил иронически:

— Совсем не то, что просит воображение? Не Кощей из русских сказок, и не Влад Цепеш, всего лишь петиметр, наряженный, словно кукла в витрине модистки. Несозвучно со славой доктора Смерть. — И прибавил шепотом: — Впрочем, как и ваша внешность, доктор Рьен.

— Давайте выйдем отсюда, — сказал ровно и весело Климт. — Скоро прибудет свадебная процессия, а лекари — не того полёта птицы, чтобы гулять в ледяном дворце у всех на глазах.

Он стоял в столбе разноцветного света, в облаке мельчайших снежинок, почти невидимый в слепящей радуге, как в плотной тени, совсем как тот, другой, когда-то давно, в варшавском костёле, в пыльном отсвете витражной розы.

— Что ж, идёмте, — согласился Ван Геделе и первый пошёл прочь.

Они остановились, не дойдя до бочек, возле чаши из чёрного льда.

— Знаете, для чего такие чаши, коллега? — спросил Ван Геделе. — Чтобы собирать в них слёзы.

— Ну, эта, наверное, всё-таки для огня, — покачал головою Климт. — Отчего вы ещё не в клубе? Я всякий раз на собраниях кручу головой, выискивая новое лицо, и каждый раз узнаю, что вы ещё не приняты.

— А кто осмелится меня рекомендовать? — спросил Ван Геделе с усмешкой. — Кто настолько добр или храбр, чтобы дать рекомендацию третьему Леталю?

— Если желаете, я вас рекомендую… — На морозе ресницы Климта сделались белыми, иней лёг на ворот бобровой шубы, как борода рождественского деда. — Вы же не дёргаете висельников за ноги, как это делал в молодости Исаак Ньютон?

— Вы знаете, что в крепости не вешают, — ответил Ван Геделе со сдержанной злостью.

— Да, вы правы, я это знаю. Удивительно, что и вы, и ваш начальник, господин Ушаков, оба столь несозвучны вашей общей недоброй славе, оба изысканные кавалеры и с подведёнными глазами…

— Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, — ответил Ван Геделе. — И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.

— Ему нет дела, — ответил Климт, — до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно — увижу вас.

Вдали послышались барабаны, трубы и флейты, и с набережной скатились первые скороходы.

— Едут! Едут!..

Шпионы и гвардейцы тут же оживились, отпрянули от бочек и приготовились нести каждые свою службу.

Царский поезд тянулся по набережной медленно, текуче, словно хвост дракона в отливающей золотом двенадцатизвёздной чешуе. Катились санки, топали скороходы, танцевали под кавалерами горячие капризные жеребцы. Балетницы, посиневшие от холода, на передвижных платформах прыгали в плюмажах — антраша руайяль, антраша труа, антраша катр. Надувал щёки военный оркестр — гремели бравурные трубы, грохотали грозные барабаны, плакали тревожные флейты. Позади поезда, в самом его хвосте, осторожно, чтобы не перекричать оркестр, распевалась парочка оперных прим, кастрат Медео Модильяни и сопрано Чечилия Пьюго.

Во главе процессии вышагивал старик-слон, и на плечах его покоился шатёр с новобрачными, синие носы их время от времени любопытно высовывались наружу. Следом за слоном катились царские санки, с герцогом Курляндским на запятках, потом — саночки бироновские, с Бинной и герцогским приплодом, третьими — саночки брауншвейгские, с принцем Антоном и принцессой Аннушкой Леопольдовной. В четвёртых помещались Мюнихи и Менгдены, кубло змеиное.

В пятых саночках ехали две гофмейстрины, обер и простая, Нати Лопухина и Рада Юсупова. Позади, на запятках, стояли два Степашки Лопухина, два чёрных херувима, и перешёптывались, и хихикали, по очереди отхлёбывая из фляги. Нати и Рада, сощурясь, вглядывались в кавалеров впереди, каждая в своего.

— Молон лабэ, — вдруг сказала Нати, склонившись к Раде, к самому её жемчужному ушку, — хватит глядеть на него и облизываться. Просто возьми.

— И погубить его? — качнула головой Рада. — Нон.

К санкам подлетел буланый, как живое золото, конь, и на нём — обер-гофмаршал, тоже весь золото. Соскользнул с коня, отдал повод казачку, запрыгнул в санки и устроился на скамеечке, у дам в ногах, откинув голову на колени Нати. Мгновенно, будто упавший с небес мотылёк. Пух на шляпе, нежнейшие соболя, золотая мотыльковая пудра в палевых прядях, глаза оленьи, до висков подведённые, с поволокой — putain d’ange.

Донеслась в позёмке, в снежной летящей крупке далёкая ария:

— О, миа кор…

— У меня растрепалась коса, заплети её, мон анж, мне вот-вот на выход, — взмолился Лёвенвольд, снял шляпу и доверчиво придвинулся к Нати, — Спаси меня!

Бант его, и верно, уполз в самый низ хвоста, и локоны лежали по плечам. Нати сняла перчатки, разложила по вороту шубы белокурые перевитые вервия, и принялась заплетать. И заговорила с Радой, как будто с ними всё ещё не было третьего:

— Не делай из него ангела и праведника. В одном только этом поезде полудюжина предметов — его. Это кроме его муттер. Вон, позади… — Нати кивнула назад, на шестые санки. Там помещалась Лисавет, заброшенная в самый хвост процессии ненавистниками из Дворцовой конторы. — И наш сегодняшний распорядитель, само собою, его.

Лёвенвольд хихикнул, тряхнул головой.

— Не шевелитесь, — строго напомнила Нати.

— Мне щекотно.

— Извольте терпеть. Так вот, — продолжила она для Рады, — и в его собственных санках ещё трое. Жена и обе её камеристки, арапка и японка. Он даже выписал этим девкам вольную, от большой любви.

— А кто же шестая? — тут же посчитала Рада.

Лёвенвольд чихнул и рассмеялся:

— Это всё лошади, я вечно чихаю из-за проклятых животных. Эти их гривы… Нет никого шестого, но и вы не марайтесь, Рада, и не слушайте дурочку Нати. Если играть, то первую скрипку. Или никакую.

— Я закончила, ступайте блистать, — легонько оттолкнула Нати обер-гофмаршала от себя.

Тот вернул на голову шляпу, вылез из саночек, вернулся на свою лошадь. Посадка далась ему с явным трудом.

— Как мешок в седле, — с материнской нежностью проговорила Нати. — Увы, езда верхом — это не его.

— Первую скрипку или никакую… — повторила за гофмаршалом Рада. — Он прав.

— Дура! — с неожиданной злостью бросила Нати. — Дура, дура, дура. Ты даже не знаешь, кого слушаешь!

Лопухины на запятках переглянулись и опять жестоко и громко рассмеялись. То ли услышанному, то ли своему. От пьянства лица их стали уже как у окуня — с вечно раскрытыми глазами и ртами.

Ветер нёс в воздухе конфетти и дым, и снег, и разноцветную пудру. Пахло фейерверками и мускусом, и конскими гривами. Белое солнце стояло в эмалевом синем небе, горело отчаянное белое золото позументов и потешных плюмажей, тонкие ветки в прозрачной глазури льда — царапали небесную синь. Тихая, робкая ария билась, как сердце:

Внезапно все участники процессии, даже карлики и жонглёры, оживились и вытянули шеи. Всё стихло, замерло, как перед грозой или в окне урагана. Что-то там было и стало, такое небывалое, в первых, царских санках, мгновенно перевернувшее прежний мир.

— Гляди! — Нати вскочила, стрункой потянувшись на мысках, тоже это впереди увидав. — Гляди! Что он делает, что же он делает, господи боже ты мой!.. Дурачок, он только что погубил себя…