Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

Цандер Плаксин заболел. Добегался, видать, по морозным улицам — этим утром у него даже не было сил подняться. Конюх принёс ему матрас, и Цандер принимал своих осведомителей на этом матрасе, полулёжа, как грация — и не знал, то ли грохот фейерверков слышен с набережной, то ли шумит у него в ушах.

Дежурный дворцовый шпион докладывал о вчерашнем скандале в покоях герцога:

— Явился пиита придворный, с фингалом и уже подшофе, и прямиком в приёмную к его светлости. Желал жалобу оставить, на побои, нанесённые ему кабинет-министром Волынским, здесь, в манеже, на двору слоновом. Что, было такое дело? — уточнил шпион.

И полумёртвый Цандер просипел:

— Было, Петька, ещё какое!.. Господин министр так его сапогами отделал, и шамберьером ещё, и слугам своим велел добавить — странно, что пиита тот собственными ногами до герцога дошёл. Видать, прочны служители искусства.

— И что, прям ни за что? — изумился Петька.

— Отчего же? За дело, — возразил Цандер. — Пиита сей состоит на службе у князя Куракина и по заказу его на министра сатиру в стихах сочинил. Я по-русски стихи не так чтобы понимаю, но, говорят, очень обидная сатира. Правда — она, сам знаешь, как глаза колет. И что же, пожаловался пиита патрону или не успел?

— Не успел, угадал ты, — усмехнулся Петька. — Обидчик его по своим делам пришёл в приёмную, увидал бедолагу, закогтил его, как коршун, за шкирман и с собою уволок. И по дороге ещё палкой охаживал…

— Силён!.. — оценил Цандер. — А светлость наша знает? Или это ему будет сюрприз?

— Уже не сюрприз, уже рвёт и мечет, — отвечал Петька. — Сразу после празднеств ожидаем извержения. Вулкан уже клокочет.

— Красиво говоришь! — оценил Плаксин и закашлялся. — Сам-то в пииты податься не хочешь?

— Чтоб палкой по бокам? Увольте…

В кабинет Плаксина просунулась голова конюха.

— Цандер, детка, там к тебе щёголь. Говорит, что он лекарь, — конюх хихикнул и добавил незнакомое ему, но благозвучное слово. — Хирург…

— Зови, — разрешил Плаксин и кивнул Петьке. — Спасибо тебе, Петенька, что выручил, заменил меня. В получку сочтемся. Иди уж — ко мне спаситель явился.

Петька вышел, а лекарь, наоборот, вошёл. Цандер ожидал увидеть герцогского лекаря, а пожаловал какой-то чужой. Мрачный типус лет сорока, рыжий, рябой и с таким лицом, словно вот-вот убьёт. Впрочем, наряд был на докторе чистенький и опрятный, шуба дорогая и трость хоть куда. И саквояж из хорошей кожи.

— Цандер Плаксин? — спросил новый лекарь и смерил взглядом больного, без сил лежащего на матрасе в простудной испарине.

— Он самый. С кем имею честь? — Цандер приподнялся на своём ложе.

— Бартоломеус Климт, личный хирург графа фон Лёвенвольде, — представился доктор, склоняя голову. — Граф поручил мне осмотреть вас.

— Даже так…

Цандер, сражённый недугом, вместо очередного доклада отделался на сегодня от гофмаршала запиской. Выходит, наниматель проявил о нём неожиданную заботу.

Доктор сбросил шубу на стоящий посреди комнаты барабан, к нему же прислонил трость и склонился над пациентом.

— Откройте рот!

Цандер послушно открыл рот и даже сказал «а». Доктор заглянул ему в рот — как Самсон в львиную пасть — и потрогал шею.

— Так я и думал. Инфлюэнца. Семь дней — если лечить, и столько же — если вовсе не лечить, — проговорил он скептически. — Впрочем, вот вам лекарство, пейте по одной на ночь, и перестанете хотя бы хрипеть и кашлять. Правда, вас ждёт отхаркивание.

Доктор извлёк из-за пазухи железную таблетницу и отдал Плаксину.

Тот взял недоверчиво.

— Что, яд?

— И вы туда же, — доктор вздохнул и вдруг уселся верхом на стул-седло. — Как вы мне все надоели с этим! К кому ни придёшь — каждый напомнит мне, что я служу у отравителя.

— Ещё скажите, и гарема у вашего графа нет? — ехидно спросил Цандер.

Лёвенвольд славился в Петербурге знаменитым своим гаремом, состоящим из балерин и певиц, — неудивительно, что некоторые завидовали.

— Гарем есть, — признался доктор, — но изрядно поредевший. Осенью его сиятельство сильно болел, думали, помрёт — так он выписал всем своим девочкам вольную. Но трое из них остались — сказали, что с ним всё равно жить лучше, чем непонятно где и с кем. Вот вы смеётесь, а слуги его любят.

— Ещё бы! Особенно Кейтель, — вспомнил Цандер.

— И что смешного? — не понял доктор. — Кейтель служит их семье бог знает сколько лет и похоронил уже этих Лёвенвольдов тоже бог знает сколько — и отца, и брата нашего графа, и его дядю. Вот вы веселитесь — а граф прислал меня к вам, беспокоился о вашем здоровье. Напрасно, по-моему.

— Вы мне хотите доказать, что он добрый человек, или себе? — догадался Цандер.

— Никому, — встал доктор с седла, накинул шубу и взял трость. — И он не добрый человек. И не злой. И судить других — не наше с вами дело. Выздоравливайте.

Доктор ушёл, Цандер вытащил из таблетницы белую пилюлю и проглотил — без воды. Пилюля комом встала в горле. Цандер откинулся на матрас и тревожно задремал — до следующего шпионского визита. Фейерверки — или кровь в висках — грохотали беспощадно.

Следующий шпионский визит состоялся уже поздно вечером — к больному заявился брат Волли. Цандер проснулся, вспотевший и с кружащейся головою — Волли тряс его за плечо и тревожно заглядывал в лицо — не помер ли?

— Как же ты питомца своего оставил? — не поверил Цандер. — Праздник в разгаре, опасностей не счесть…

— Это ты про патрона? — переспросил Волли. — Он, злой как чёрт, стоит за троном своей хозяйки, и пятеро моих ребят смотрят на него во все глаза из пяти углов. Из четырёх, вернее. Один — смотрит сверху из балдахина. А тебе, я вижу, лучше.

— Ох, не спрашивай, — вздохнул Цандер и сел, — то огонь, то озноб. Лекарь был, сказал, буду жить.

— Но недолго?

Волли привычно уселся на барабан и вытянул ноги.

— Бог весть. Как там пиита придворный? Жив, выступил? Князь Волынский его, говорят, здорово трепал.

— Я уходил — пиита как раз читал, в маске и накрашен, так что фингалов не видно. Стихи у него, конечно… Я в русском не смыслю, но в приблизительном переводе — кажется, дерьмо. Штелин лучше. Но все изволили хохотать — кроме нашего, конечно, он, как всегда, как туча.

— Кажется, я знаю, из-за чего…

— Ты еще не всё знаешь… — Волли потянулся, хрустнув пальцами. — Тепло тут у тебя. А я намёрзся на своем наблюдательном посту. Там на реке построили такие вышечки, как на каторге, за заключенными с таких следят. И гвардейцы с них за порядком наблюдали. Ну и я с трубой подзорной, куда же без меня. Чуть не околел…

В голосе Волли мелькнула завлекательная интонация начинающего повествование сказочника, и Цандер спросил с интересом:

— И что ты увидал со своей вышки?

— О-о!.. — Волли сделал большие глаза. — Мне кажется, нас ждёт великая охота, как во времена Долгоруких и Голицыных… Сегодня в землю упало такое зерно — удивлюсь, если оно не взойдёт кровавыми всходами…

— У меня до тебя Петька был, Захаров… Тоже изъяснялся, как пиита. Не томи, Волли, не мучай больного.

— Да я специально забежал — поведать тебе, развлечь, чтоб ты не скучал, — оправдался Волли и начал свою повесть: — Ты же знаешь, что за дело у меня — смотреть, чтобы к патрону нашему никто не подкрался и не тюкнул. Ну, я стою, значит, смотрю, заодно вижу, как ребята мои расставлены — и, чёрт возьми, хорошо они расставлены, молодец я. Вся шушера придворная сидит в своих санках, смотрит на представление — ту часть, где ещё у них шествие, какие-то дуры с плюмажами, типа они лошади, но на самом деле это бабы… Короче — Е. И. Вэ сидит в своих санках, наш дюк, как ему и положено, стоит на запятках, на своем законном месте согласно этикету. Все довольны, санный поезд ползуче едет — впереди монаршие сани, позади хвост придворных. Актёры играют, бабы в плюмажах скачут. Впереди ведут живого слона…

— Дай угадаю — слон наступил…

— Не перебивай. Наступил отнюдь не слон. Откуда ни возьмись вылетает наш обер-егермайстер, организатор всей феерии — и что ты думаешь? Возносится на запятки царских санок, как будто там ему и место. А место это, к слову сказать — законное, согласно этикету, место жениха либо супруга царствующей особы. Это по регламенту. Представь, как нашего дюка перекосило — он и прежде всё переживал, что его подсидят, а теперь он понял, что дождался. Он даже не смог держать лицо, весь затрясся, как холодец.