Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

— А егермайстер? Сиял?

— По-моему, он даже не понял, что натворил — этикета толком не знает, дитя природы, петровский птенец, сумасшедшая звезда. Е. И. Вэ ему благосклонно улыбалась, так он лучился, показывал на слона, очаровательно шутил. Я слов не слышал, но пантомима была забавная — злой чёрный герцог и его блестящий сияющий соперник. Князь, простая душа, даже положил свою руку на руку герцога — и тот не отдёрнул руки, так оцепенел от ярости. Я всё ждал, что пар повалит вот-вот у дюка из ноздрей, как у коня. Цандер, поверь моему слову — егермайстер покойник.

— Он стал покойник ещё вчера, когда лупил пииту в герцогском доме. Теперь же он просто кол в себя вогнал, — почти сочувственно вздохнул Цандер.

Настроение его улучшалось — боль в горле смягчилась, и подступало обещанное доктором отхаркивание.

— Знаешь, если собака запаршивела, она перепортит всю стаю. Хороший охотник пристрелит её без жалости. Правда, и без всякого удовольствия.

— Еще бы, собственную-то креатуру, с таким трудом высиженную, — понял намёк Цандер.

— Ты еще докладываешься гофмаршалу? — вдруг спросил Волли.

— Сегодня прогулял, по болезни. А так — да. Но он меня не читает. Он чего-то непонятного хочет — вроде и того же, что герцог, да не совсем. И лекарь мой сегодняшний был — от него.

— Он хочет, чтобы остался герцог — и возле него был всего один человек. Он сам! — Волли встал с барабана и поправил на голове шапку. — Тепло у тебя. Аж лоб вспотел. Навестил тебя — пойду обратно, задам ребятишкам шороху, чтоб не унывали. Ты тоже не унывай, Цандер, выздоравливай.

Волли убежал, и Цандер с удовольствием вытянулся на матрасе. Он подумал, что эту ночь он проведёт дома, нальёт в бочку горячей воды и будет сидеть в ней, пока не отмокнет от грязи. И завтра проснётся чистый и свободный от своей болезни. Нужно приходить в себя и как можно быстрее — впереди горячая пора.

После услышанного сегодня Цандер не сомневался — со дня на день арестуют Базиля, и тот, спасая сынишку, заложит хозяина с потрохами. А ведь карла Федот докладывал, что в доме у Волынского собирается странная компания и обсуждает — прости господи — переустройство общества. А зная наше общество… Короче, пахнет подобная затея не чем иным, как дыбой и плахой. Прав Волли, егермайстер покойник. Уже потому, что дюк Курляндский прежде всего охотник и смотрит на подчинённых, как на собак в своей своре. Если собака охромела или запаршивела — её попросту пристреливают, без жалости и удовольствия. Таков уж кодекс охотника.

В подобные моменты Волли жалел, что нельзя и в русской церкви поставить такую же вышечку — как на каторге, с которой надзиратель глядит на заключённых.

Шёл торжественный молебен, и стоять за спиной у патрона Волли не имел никаких прав — запрещал регламент. Ребятишки его томились поодаль, возле колонн, а сам Волли — как гриф в гнезде, как дирижёр над оркестром, скорчился на неприметном балкончике над самым амвоном. Не всматриваясь, — его было и не разглядеть, — подчинённые знали, что он там, и ловили каждое его движение.

Русские попы поначалу были против, не хотели пускать Волли за амвон, в свою святыню, но начальник охраны его светлейшей милости — не кот начхал, и пришлось смириться, и пустить, и терпеть, и даже соорудить на подоконнике загородку, чтобы Волли не виден был над толпою, подобно вознесшемуся духу. Подзорную трубу в гнездо взять не вышло, сам Волли еле поместился, но острый глаз позволял ему и без трубы разглядеть первых лиц, стоящих в первых же рядах.

Герцог его возвышался, как султан, в окружении трёх своих женщин — двух жён, венценосной и обычной, и потенциальной невесты, цесаревны Лисавет. Волли оценил, как дурно выглядит сегодня государыня — вот ведь бедняга, столько лет слушалась докторов, никогда не ужинала, почти не пила вина, и всё равно нутро, застуженное в бедные годы в холодном митавском замке, дало о себе знать.

«Жаль её, добрая у герцога была хозяйка!..» — подумал Волли о ней, как уже о мёртвой.

Он перевёл взгляд на своего патрона — тот стоял с молитвенником и крестился, как лютеранин, под ненавидящими взглядами множества православных патриотов.

Волли представил, как будут смотреться вместе герцог и Лисавет, и ведь представилось неплохо — он весь такой демонический и мрачный, а она — воздушная и белая. Дай-то бог. Лисавет не сводила глаз с третьего певчего в ряду, и певчий на неё в ответ поглядывал, и Волли сердито подумал русскими словами:

«Баба — дура».

Всё-таки герцог и певчий — они как афедрон и палец.

Бинна фон Бирон не крестилась ни по-русски, ни по-лютерански, никак, просто стояла, опустив глаза, чуть поодаль от августейшей супруги собственного мужа. Она и не посмела бы поднять глаз от молитвенника — совсем рядом с нею, в опасной и сладостной близости, замер в красивой позе начальник почётного караула, генерал Густав. Её запретная тайна. Как тут поднимешь глаза? Бинна не сводила взгляда с молитвенника и беззвучно бормотала священные стихи — и Волли, читавший по губам, вдруг понял, что шепчет она по-немецки, молитву о смирении, и об отказе от себя, во имя главной цели.

Волли обвёл взглядом толпу разряженных придворных и остановил взгляд на святой троице — Лопухина, Лопухин, Ягужинская. С ними сегодня обретался и младший Лопухин, красавчик Степашка. Впрочем, отец и сын Лопухины похожи были, как братья-одногодки, даже одеты в одни цвета. Лопухин-отец сходство с сыном явно подчёркивал, и явно гордился, что Степашка — копия его. Ещё бы, единственный его сын от собственной жены, остальные шестеро всего лишь признанные бастарды.

Четверо придворных пустозвонов и вовсе не молились, перешёптывались и хихикали над молитвенниками, и Волли почему-то сразу вспомнил, как эта честная компания не так давно устраивала для австрийского посла оригинальный спектакль, чёрную мессу. Затейники, проказники, да просто идиоты. Волли пробежал глазами по их глупым накрашенным лицам, очень красивым и беззаботным, как у детей или ангелов.

«А где же ваш главный?» — недосчитался Волли обер-гофмаршала Лёвенвольда.

Он поглядел правее — вот фельдмаршал Мюних, и мадам Трубецкая, его всегдашняя метресса. И рядышком месье Трубецкой, ещё один куколд и роган, предоставляющий супругу в аренду патрону. Правда, не за бесплатно. Трубецкой был армейский интендант, и в последнем походе, говорили, половина солдатиков перемёрла по его скромной милости — от дурного снабжения. О, картонные подмётки и черви в мясе — это целая вселенная, в которой вращаются кровью горящие светила интендантов и их поставщиков…

А вот и он — Лёвенвольд, не справа, а слева. Возле колонны стояло кресло, на вид лёгкое, ажурное, на высоких колёсах. Но Волли-то знал, что кресло тяжеленное, по лестницам его возносят трое здоровенных гайдуков. В кресле помещался граф Остерман, набеленный, накрашенный, и с ортодоксальной русской книжкой — демонстрировал толерантность. А обер-гофмаршал Лёвенвольд стоял позади чудесного кресла, и время от времени склонялся к Остерману и что-то ему шептал. Указывая при этом на обсуждаемые предметы не пальцем — глазами. Остерман запрокидывал голову, вслушиваясь, вглядываясь, считывая пароли, улыбался, одобрительно кивал. Он был сегодня даже красив, как некогда прежде. Красив, как вампир, только что напившийся свежей крови. Так вот же на кого эти двое похожи! Волли даже подпрыгнул в своём гнезде. Вампир и фамильяр. Мудрый кровопийца и его друг-слуга, которому обещано бессмертие. Да вот только получит ли он своё бессмертие, бог весть. Может, и нет.

Волли вернулся взглядом к патрону и потом орлиным взором прошёлся по рядам молящихся, как огородница граблями.

От взгляда его не скрылся и обер-егермейстер Волынский, сегодня задумчивый и мрачный, словно в предчувствии некой неминучей участи. Министр машинально крестился, шевелил губами, повторяя про себя молитву, и если бы Волли смог вдруг прочесть его соображения — удивился бы, как парадоксально мыслят некоторые люди.

Волынский рассуждал про себя о том, что в честь Персидского мира дюк Курляндский получил из казны премию в пятьсот тысяч рублей и четыреста из них, подлец, тут же вернул в казну обратно.