Саломея - Ермолович Елена Леонидовна

«Выходит, наконец-то нажрался, — размышлял министр. — И когда только лопнет, прорва курляндская? А на что прикажете жить простому человеку, которому премий подобных не выписывают, а выписывают разве что тумаки и шишки? Завтра же зашлю Базильку в Конюшенный приказ, пусть возьмет пятьсот рублей под моё имя…»

Этой расцвеченной салютами ночью доктор Ван Геделе едва не уверовал в существование доппельгангеров.

Земля шаталась от ударов фейерверка, и вороны без чувств опадали с крыш. Прямо в сугробах лежали пьяные люди — дармовая водка изрядно скрасила празднование недотёпистого Белградского мира. Улицы были полны народа, весёлого и нетрезвого, и бедному докторскому возку под водительством кучера Збышки, видать, никак было не пробраться в эпицентр праздника, к ледяному дому.

Доктор не дождался кареты и, как стало темнеть, побежал к себе пешком — ведь Аделина должна была вот-вот привезти домой Осу. Праздник, не праздник — художницы всё равно возились с росписью кабинета-цвингера в Дворцовой конторе, из-за болезни Аделины они и так припоздали со сроками.

Ван Геделе, чтобы поскорее, поспешил домой задворками — и увы. В переулке, и даже не в самом тёмном, напрыгнули, откуда ни возьмись, лихие люди, ударили по голове доской и сняли всё — сапоги, шубу, кафтан зимний, тёплый, рубашку голландского полотна, штаны утеплённые, шляпу пуховую, даже варежками не побрезговали. Сапоги и шубу особенно было жаль.

Бесчувственного Ван Геделе обнаружил полицейский патруль, завернул в тулуп и препроводил в участок. Дежурный, увидав почтенного тюремного доктора в столь жалком положении, пообещал немедля сыскать обидчиков. Сам доктор, уже не понаслышке знакомый с петербуржскими Фемидой и Немезидой, особо на это не надеялся. Он попросил послать за Аксёлем, и дежурный сейчас же отправил солдата в крепость. Доктор даже подивился такому усердию. Выходит, питомцы полицмейстера очень желали дружить с питомцами папа нуар. Ведь праздник был в разгаре, и съезжая изба полна была, как та коробочка в песне, арестованных хулителей и дебоширов, они были и в камерах (слышно было, как плачут там и поют), и даже в самой комнате дежурного, за специальной решёткой.

Ван Геделе, ожидаючи, разговорился с дежурным, тот поведал завёрнутому в тулуп дрожащему доктору несколько утешительных полицейских баек. Доктор в ответ рассказал, как явился к ним в крепость камер-паж с собственноручной запиской от государыни, предписывающей «сего камер-пажа высечь плетьми за сквернословие, пьянство и блядство».

— Удивил ты меня, — рассмеялся дежурный, — начальник наш, секретарь фон Мекк, всё требует, чтобы мы его удивляли. Ты бы ему понравился…

Доктор и сам удивился, что существует, оказывается, в природе и настоящий господин фон Мекк. Хотя почему бы и нет — должен же был существовать какой-то прототип, от которого и пошла однажды эта тёмная тюремная фигура.

— Я видал как-то раз фон Мекка, — сказал доктор наугад. — Он высокий и ходит так — плавно, словно танцует.

— Он шар и катается как шар, — возразил дежурный. — Если досидишь до утра, увидишь, как он выкатится из своей кареты. К шести пополуночи он у нас уже на службе. Немец!

Из крепости примчался сонный Аксёль — с гвардейскими штанами и прочим добром, видать, насобирал в караулке и у кастеляна.

— Здоров, коллеги! — поприветствовал он Ван Геделе и дежурного. — Труженикам в полях шлю привет от канцелярских крючков! — Это предназначалось одному дежурному. — Как же тебя угораздило, жертвочка? — второе уже было для доктора.

— Сам не знаю, прохлопал, — смутился Ван Геделе. — Тут ребята говорят, что намедни самого Липмана тати общипали, а он банкир, с охраной ходит!.. Куда уж мне-то?

— Верно, общипали подлеца, — подтвердил дежурный.

— Эх ты, — Аксёль передал Якову тюк с вещами. — Облачайся. И пока я был удивлен, сняли куртку, штаны и часы…

— Не было у меня часов, на той неделе жиду отнёс, — отвечал доктор, первым делом влезая в штаны.

— Это я так, стихи. Обидчиков-то найдёте? — не без лукавства спросил Аксёль у дежурного.

— Будем искать, — прогудел без интонации дежурный.

Вернулся с обхода патруль. Грелся у печки, отряхивая снег и топоча сапогами.

Яков оделся, подписал заявление, составленное под его диктовку, обстоятельное, логичное, замечательно сформулированное, но совершенно бесполезное.

Доктор и Аксёль вышли на крыльцо — в чёрном небе мерцали звездочки, но было уже утро.

— Может, сразу на службу? — иронически предложил Ван Геделе. — Чтоб лишних кругалей не делать?

— Пошляк ты, — обиделся Аксёль. — Что тебе там — намазано?

— Вон кому намазано, — кивнул Ван Геделе на подъехавшую карету. — Бери пример. Господин фон Мекк, с шести часов на службе.

Дверца кареты распахнулась, на землю скатился румяный колобок в нарядной шляпе и с достоинством проследовал мимо друзей, как мимо пустого места. За дверью послышался топот, нестройные приветствия, и приятный гортанный голос произнёс отчётливо на чистейшем французском:

— Eh bien, messieurs me surprendre!

— Они доппельгангеры, — рассмеялся Ван Геделе, — с нашими братьями фон Мекк.

— А как же!.. Если кого-то когда-нибудь повяжут за их художества, так именно его. Забавно, что наши тоже любят повторять это me surprendre, правда с худшим произношением. Они украли у полицейского Мекка не только имя, но и любимую присказку.

14. Милосердие господина фон Мекка

Аксёль и доктор быстро дошли от съезжей до дома и взбежали каждый на своё крыльцо. Окна на половине Аксёля были черны, а на докторской половине светилось единственное окошко, и в нём Яков разглядел тоненький женский силуэт. Не Лукерьин точно — домоправительница была вдвое шире.

«Модеста?» — но над головой женской фигурки стоял золотой ореол, вовсе не чёрные модестины-горгонины змеи.

Сам себе не веря, в ореоле счастливых предчувствий, доктор шагнул в дом, бросил на руки сонному Збышке гвардейский тулуп. Тот спросонья даже и не заметил, что эта фиговина у доктора — вместо прежней дорогой шубы.

Аделина Ксавье повернулась к нему от окна.

— Вы целы? Но бог мой, в каком виде!

Ван Геделе нервно и счастливо рассмеялся.

— Обобрали! Праздники дорого стоят не только петербургскому бюджету, но и незадачливым обывателям.

— Это что, военная форма? А вам идёт, доктор. Такие нашивки, и галуны, вы ещё красивее в этой форме, она в цвет ваших глаз. Наверное, не годится девице такое говорить мужчине, да и не годится ждать в ночи вдовца в его доме — но я так боялась за вас! Ваш Збышка мне нарассказал чудовищных ужасов, как кого затоптали на празднике, и как кого раздавили, а вы же были там в самой гуще. А старой деве тридцати лет, и притом некрасивой, наверное, многое можно — чего не позволит себе иная красавица…

Аделина говорила быстро-быстро и вдруг запнулась, словно налетела на преграду. Подняла на доктора растерянные глаза.

— Это счастье, что вы меня ждали, — ответил Яков, тоже спотыкаясь почему-то и мямля. — Я не смел и мечтать. То есть смел мечтать, увы, но полагал, что это несбыточно. Аделина…

Он взял её руку, хотел поцеловать, но отчего-то испугался.

— Оса спит, — вдруг вспомнила Аделина. — Мы с Устиньей… Ой, нет, с Лукерьей её уложили. Пришлось петь ей на ночь, малышка всё никак не желала спать, всё «папи, папи»…

— И что вы пели?

— Русскую песенку, я подслушала как-то у вашей соседки, у княгини Лопухин, когда расписывала для неё купальню. Княгиня часто её напевала, и Оса, оказывается, тоже эту песенку знает.

Аделина напела тихо, вполголоса, чтобы не разбудить никого. Грустную арестантскую песенку, любимую когда-то у его Лючии.