Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Мы почти не притронулись к блюдам — соединили наши руки и занялись знакомством.

К десерту мы уже знали основное. Подытожим главное. Профессии — я преподаватель китайского, он архитектор, — образование, свободное время, где, кто и когда жил, в каких местах бывали и он и я, наши прежние возлюбленные, детские воспоминания… Мы всё тщательно обсудили. И снова поняли: ничто в наших мирах не могло пересекаться. Кроме одного: с юных лет Гийом коллекционирует драконов.

— Стоит мне увидеть какого-нибудь, и я не в силах сдержаться: мне надо обязательно его купить! Это сильнее меня. Эти зверьки меня волнуют…

— Только фигурки?

— Не обязательно. Например, есть обложка «Голубого лотоса» из «Приключений Тинтина», или наклейка с чайника, или миниатюры из свинца, ну, как-то так. А еще плюшевый дракон и ручки, штамп с рукояткой и каменной печаткой-чернильницей… А в Москве я даже разыскал щелкунчика! Родня и приятели с таким удовольствием щелкают им орехи на дни рождения или Рождество. Слушай, да ведь эти щипцы для орехов помогают отключаться от мыслей! Ах да, совсем забыл, еще у меня есть почтовая марка с Великой стеной.

— «Голубой лотос», чайник, чернила и почтовая марка! Да мы с тобой одной крови.

— Точно-точно. Ах да, снова забыл: альбом для подростков «Дракончик». Знаешь?

— Э-э… нет, мне это ни о чем не говорит… Как-как? «Дракончик»?

— Там история одной девчушки, Линь, кажется, и она получила в подарок дракончика. Что, и правда не знаешь? Чудесный приключенческий рассказ о настоящей дружбе, да еще и с введением в идеограммы. Он стоял в витрине книжного на углу. Я не смог устоять. Покажу его тебе.

— Думаю, он мне понравится. Может, на тебе еще и татуировки в виде химер? — шучу я, чувствуя, что слегка порозовела от собственной смелости.

— О нет! К такому меня не тянет. Наверное, страх перед тем, что невозможно стереть.

Смущенная его недовольной гримасой, которая к тому же становится все явственней, в то время как его проницательный взгляд ни на секунду не отпускает меня, я лепечу, перепугавшись, что мои щеки наверняка сейчас покраснеют как помидоры:

— То же самое. Я… это красиво на ком-то другом, но для меня… нет… Жизнь длинная, вкусы меняются… а главное — со временем кожа становится дряблой, тату расплывается и светлеет!

Он смеется простодушно, я люблю, когда так смеются. Я теряюсь в его глазах и замечаю, что их цвет немного меняется в зависимости от освещения. Голубые волны, а в самой глубине — изумрудная зелень. Я останавливаю взгляд на его чувственных и четко очерченных губах и — слева от подбородка — едва заметном шрамике в форме капельки воды.

Он из тех, кто не может надоесть.

Я обнаруживаю, что Гийом интересовался Азией. Точнее — Японией.

Счастливое совпадение. Он складывает оригами и сочиняет хокку, эти предельно краткие стихотворения из трех строк и семнадцати слогов, предназначенные выразить квинтэссенцию природы. И еще суши: он от них без ума! Ну уж если два фаната сошлись…

— А знаешь, Гийом, — (обожаю произносить его имя!), — что искусство оригами родом не из Японии?

— Правда?

— Оно появилось в эпоху династии Хань… да, именно Хань. А в Страну восходящего солнца его принесли буддийские монахи, приспособившие его к религиозным ритуалам. А позднее оригами стали использовать для выражения симпатии. Это если вырезать цветы. Но иероглифы-то, впрочем, китайские. Они означают «складывать бумагу». Это популярное искусство очень древнее.

— И чертовски рафинированное! Я сделаю тебе цветок лотоса.

— А я лягушечку!

Мы смеемся. Эти бумажные обещания незаметно приближают нас к будущему. Нашему общему.

— А хокку откуда родом?

— Каноническая форма возникла в Японии, но очень вероятно, что начиналось все еще в Поднебесной. Басё, знаменитый японский поэт, упоминает «хокку» — это на мандаринском языке означает «воздушная легкость».

— Вон что, а ведь я об этом даже не слышал! Ты мне не прочтешь какое-нибудь? Конечно, если ты не против!

Я быстро напрягаю память и выдаю:

О китайском хокку

Спрошу я

У порхающей бабочки.

— Хм. И нежно и сильно… вот это и прекрасно. Именно на таком контрасте. И мимолетный образ, впечатывающийся в сознание… Должно быть, при дословном переводе на французский тут чудовищные потери, а? Мы здесь, на Западе, придаем больше значения количеству ударных слогов в стихе, нежели силлаб. Знаешь, Мэл, когда я развлекаю сам себя, сочиняя все это, — ликование оттого, что удается выразить эмоцию, притом что ты строго ограничен в использовании звонких слогов… Признаюсь: когда в стих вкрадывается рифма, я прихожу в совершеннейший экстаз.

— И часто ты их сочиняешь?

— Э… да… находит на меня временами. Пишу в залах ожидания, в метро или автобусе…

Подчеркнув последние слова, он посылает мне взгляд, на который я отвечаю заговорщицким кивком. И тут он добавляет:

— У меня всегда с собой ручка и записная книжка. Мысли я тут же записываю, чтобы не позволить им вылететь из головы. А когда хокку у меня сложилось, я переписываю его в тетрадь, которую храню дома.

И, рассмеявшись, уточняет:

— Спешу тебя успокоить: кроме драконов и поэзии, я не коллекционирую больше ничего!

Мне нравится эта беседа. Он мне нравится.

— В этом стихотворении Басё, которое я тебе прочитала, скрытая ссылка на Чжуан-цзы — даосского мудреца и философа, — который, пробудившись ото сна, спрашивал самого себя: ему ли только что приснилось, что он бабочка, или, наоборот, бабочке все еще снится, что она — Чжуан-цзы. От этого голова идет кругом, от таких разных представлений о реальности. Это порождает в нас сомнения. Никогда нельзя сказать с уверенностью, что ты сейчас не спишь.

— Тем более что спящий не осознает, что спит.

Я помню, что подумала про себя: «Надеюсь, что я не сплю!»

Я незаметно ущипнула себя за руку. «Да нет же, моя прекрасная, ты в состоянии как нельзя более бодрствующем!»

Чарующе.

— Между этими странами множество взаимовлияний. Да в конце концов, они ведь много веков подряд охотно и взаимно обогащали друг друга. Говоришь, Мелисанда, что у хокку все-таки нет таких уж строгих правил композиции?

— Это не обязательно короткое стихотворение. И если форма довольно свободная, то под ней скрыто обращение к вечному и эфемерному, как и в японских хокку.

— Тут речь о тех же самых философских течениях. Или нет?

— О даосизме и буддизме. Чань — безмолвная медитация, духовное озарение. Это японский дзен.

— Потрясающе, до какой же степени нас притягивает этот континент, правда? — заключает он с блестящими глазами, явно разволновавшись. — Я рад разделить это увлечение с тобой, Мэл!

— Idem… ^[4]

Обмен трогательными улыбками.

Потом, с любопытством:

— А ты не мечтала когда-нибудь поехать в Японию? Или вообще в Азию?

— А то, еще как!

После краткой паузы он вдруг со вздохом:

— А вместе было бы еще лучше…

Опять улыбки. Сияющие.

И Гийом шаловливо уточняет:

— Только уж тогда в Китай. Там не будет языкового барьера: ты сможешь переводить!

Смеемся. Восхищенные глаза у обоих блестят одинаково.

Мне нравится то, что я слышу.

* * *

Между нами сразу же установилось согласие. Еще бы — столько общих интересов! Обожаю такие откровенные обмены.

Счастье накрыло нас невидимой волной прямо в битком набитой комнате. Люди вокруг нас словно растворились в обстановке, среди споров и невнятного шума, стука вилок и ножей о тарелки и негромкой приятной музыки. Никого не осталось — только он и я.

Перед нами распахнулся горизонт всех мыслимых возможностей. Я почувствовала, как из моей спины вырастают крылья бабочки, уже подрагивавшие от нетерпения. Сердце наполнилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Бескрайний горизонт.