Китаянка на картине - Толозан Флоренс

Но почему оно так нам знакомо, это странное чувство, так выбивающее из колеи?

Разве что мы случайно встречались как-нибудь днем, — а скорей уж вечером, в поезде, самолете, переполненном зале, — не знаю, где еще…

Стало ясно: у нас не осталось никакого точного воспоминания, только глубокий отпечаток, оставленный каждым из нас в другом. Как бы там ни было, а это абсолютная достоверность. Упрямая. Весьма упрямая.

Хуже всего то, что это чувство могло оказаться злой шуткой наших уже любящих душ.

Церебральная химия.

Мираж.

Неважно, раз уж это обоим нравится.

* * *

Когда принесли кофе, я, не подумав, бросила ему в чашку полкусочка сахара.

Как тогда, в прошлый раз, в чайном салоне.

И вдруг, с ошеломлением заметив, как удивленно поднялись его брови над округлившимися глазами, я так и застыла со щипцами в руке.

Поразительно.

Сен-Гилем-ле-Дезер, юг Франции

12 мая 2002 года

Гийом

Я распахиваю свежевыбеленные ставни прямо в назойливые кусты бигнонии, обвившей круглые своды террасы, хвастливо выставив напоказ ярко-оранжевые цветы; пониже, у невысокой стены, сложенной методом сухой кладки, распускается инжир; стройные ряды олив, кривоватых, с мясистыми и узловатыми стволами; охровый цвет вилл, рассеянных по гариге, и открывающийся широкий вид на руины замка.

Хрупкий парус штор смягчает весенний свет. Прекрасное воскресенье — из тех, о которых говорят: вот и зима позади, а нас заполняет до краев новый прилив жизненных сил.

— Мэл, сердечко мое, а не прошвырнуться ли нам? Наверняка где-то тут пустующие амбары, а в них распродажи. Если повезет — раздобудем, чем обставить гнездышко!

— Чудная мысль, милый, — отвечает она еще хриплым спросонья голоском, выбираясь из-под теплого одеяла с цветами розы и фуксии. — Дай мне только пару секундочек…

Я, всегда просыпающийся первым, восхищенно смотрю на нее, ставя поднос на матрас. Она разглаживает смятую простынь, моргает, и ее прелестное овальное лицо с порозовевшими щечками расплывается в широкой улыбке при виде миски горячего молока и намазанной маслом тартинки, сверху присыпанной какао-порошком.

— Ты — любовь по имени Гийом! — наконец выговаривает она, сперва подавив зевоту.

Она неохотно поднимается, подкладывает подушку, хватает напиток и делает глоток. Потом, уже совсем проснувшись, снова благодарит меня и посылает воздушный поцелуй.

Смотреть на нее. О, эта ее манера вытирать рот ладошкой.

Для нее это как для Пруста мадленки, призналась она мне. Лакомые вкусы детства. Вплоть до того, что ее обожаемая бабушка размазывала ей плитку шоколада прямо по ломтю хлеба, — я знаю и это. Я воображаю Мелисанду с двумя косичками, вот она облизывает указательный палец, чтобы им подцепить упавшие на клеенку шоколадные стружки. Конечно, бабуля не ругала ее за это. Как и всякая уважающая себя добрая родственница, она ее баловала, потчевала, ласкала… короче, любила. И давала погрызть последний кусочек сахара, избежавший железных кухонных щипцов.

Мне так нравится смотреть, как она с таким превосходным аппетитом ест, — мне, довольному простым кофе, позволяющему себе разве что бросить в него полкусочка сахарку.

Полкусочка сахарку…

Я пробираюсь сквозь ворох наших спутанных одежд, сброшенных как попало и валиком слежавшихся у изножья кровати прямо на паркет, и предельно аккуратно присаживаюсь рядом.

Размешиваю свой эспрессо, позволив мыслям блуждать где им вздумается, и опрокидываю в себя одним глотком. Запускаю пальцы в непокорные волосы, стараясь придать им хоть видимость прически. Наблюдаю за Мэл, вижу ее сладкие губы, которые не устаю целовать, — сейчас по ним видно, что происходящее ее забавляет, но случается им выражать и печаль, а то и гнев.

Сперва это удивляло меня. По этой причине я не принимал всерьез состояния ее души, ошибочно полагая, что она шутит, а ей в это время приходилось сдерживать поток слез, не спрашивающих разрешения — когда пролиться. С тех пор я лучше научился угадывать, что у нее на уме, и если мне нужно расшифровать ее настроение, мне нужен лишь один нырок меж ее бровей, и — оп-па! — мы всегда вновь обретаем друг друга и вместе плывем по одной долгой волне.

Ангел. Мой ангел.

* * *

Уже почти одиннадцать часов. Когда мы высовываем носы на улицу, птицы поют вовсю. Ни облачка на чистейшем небе, голубом и прозрачном, глубоком и ослепительном. Сад сейчас залит легким солнечным светом. На зелени наливаются почки. Слышен металлический звук шаров: это старики играют в петанк — они более ранние пташки, чем мы.

На Мелисанде плиссированная расклешенная юбка из плотного хлопчатобумажного белого пике. Она так радовалась, найдя ее в шкафу. Ладно сидящая маечка, розово-бежевая, подчеркивает волнующие изгибы тела. Ее голые ноги — предчувствие лета. Она просто сияет. Белокурые волосы, собранные сзади в хвост, придают лицу что-то детское, и я таю от этого. Сам же чувствую, какой легкой стала моя походка в бермудах с большими карманами и парусиновой рубашке цвета моря. Подарок на День святого Валентина.

Возле церкви, почти у самой паперти, весь тротуар усеян старым хламом всех сортов: платья на вешалках, кухонная посуда и ворох серебряных изделий на кружевных скатертях былых времен, непарные стаканчики и куча-мала изящных безделушек. Несколько пожелтевших книг, виниловые пластинки, открытки в технике сепии, а еще и шкатулки, обитые тканью из Жуи. В сторонке — плетенные из ивовых прутьев корзинки, в такие собирают виноград; давно облезлые игрушки, старые афиши, украшения и другие модные причиндалы, растерявшие свой блеск… Вереница лавочек-однодневок.

Мы прогуливаемся туда-сюда, рука в руке. Тихо. На этом роскошном блошином рынке нет снующей толпы, здесь так хорошо торговать, еще совсем рано. Можно послушать освежающее журчание фонтана под старым платаном, гордо выставившим напоказ шелушащиеся кусочки коры, обнажая девственную пробковую основу из-под кремового шелка вздымающегося ствола. Тени, которые отбрасывает нескромное утреннее солнце, пройдя через нежную листву, пританцовывают на утоптанной земле. Аппетитные ароматы блинов и сахарной ваты щекочут нам ноздри, и пока мы отходим все дальше от столетнего дерева, они вытесняют его крепкий и стойкий запах.

Мэл задерживает меня у мебели и зеркал с фальшивой позолотой. Она рассеянно обходит серый пыльный буфет в густавианском стиле и обстановку мастерской, потом распахивает скрипучие двери заржавевшего фабричного шкафчика. Я же западаю на стремянку — она пригодилась бы, чтобы подвесить полку. Перекладины длинные и широкие, на них можно класть всякое-разное… да хоть наши ключи. Я мог бы вворачивать лампочки на потолке и подвешивать между поперечинами наши фотоснимки…

Бродить по улицам в поисках необычных сокровищ, чтобы их переделать, — вот истинное наслаждение для меня. Обожаю дарить вторую жизнь уже отслужившим вещам, реставрируя их или возвращая первоначальную роль, и пытаться превратить их в диковины. Стоит какой-нибудь вещице очаровать меня — и я уже думаю, что из нее смастерю. В этих делах вдохновение мое неутомимо! Я разговариваю с продавцом. У каждого разысканного предмета своя, особая история. А если ее нет — значит, я сам ее придумаю. Выбор — дело интуиции, в любой безделушке скрыто что-нибудь интересное. Я дарую своим находкам новую кожу, подчеркивая ее новыми штрихами. Хуже всего, когда полировать, рисовать, разрезать, склеивать… тут мне уже не остановиться! Единственный выход: отдаться новому проекту в энный раз.

Такое времяпрепровождение приносит мне абсолютную свободу, несвойственную моему ремеслу, крайне ограниченному промоутерами, клиентами, бюджетами, нормативами, разнообразными принуждениями и предпочтениями — своими у каждого.

Мы так до сих пор и не нашли ничего стоящего в этой груде никому не нужных вещей, разве только три горшочка с местным деревенским вареньем — его ароматам своеобразия не занимать. Мелисанда довольна, что мы их купили.