Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона

— Куда прикажете, ваша милость? — почтительно поинтересовался один из кинсменов у Патрика.

— Пойдем пошумим, — улыбнулся Белокурый. С него понемногу сходил морок прошедшей бойни.

Неспешно, шагом, с полсотни Хепбернов проехались по Кэнонгейту и Хай-стрит. Ставни в домах были прикрыты, на улицах — только случайные путники, опасливо жмущиеся к стенам. Выбитыми глазницами окон зияло бывшее логово провоста Килспинди… Серые камни Эдинбурга словно вымерли, город затаился после отлива междуусобной войны. Белокурый дышал этой пустотой, словно чистым воздухом. Огляделся на Маркет-Кросс… нет, даже здесь уже не застревало в памяти такое недавнее, в собственном исполнении: «… наследный констебль Эдинбурга, граф Босуэлл». Вранье, впрочем, было чистой воды, ведь Джеймс не обещал вернуть ему этой должности… А что, собственно, вообще обещал ему Джеймс Стюарт?

— Ваша милость? — переспросил кто-то задумчивого лэрда, и Патрик очнулся.

— А ну-ка, Том, живо на Сент-Джайлс и, если нет звонаря, поработай сам! — напутствовал граф самого шустрого. — Нам нужен набат! Да вы вот пятеро, за ним, на случай, коли долгополые будут недовольны… не грубить праведным братьям, но и не мешкать!

Через несколько мгновений, которые нужны на то, чтоб, потеснив служек, забраться на колокольню, над спящим Эдинбургом поплыл густой голос набатного колокола.

Жители Королевской мили выскакивали на улицу в одном исподнем, среди ночи, как на пожар, и что они видели? Люди и кони вперемешку волновались на булыжниках мостовой, лязгали подковы, сбруя, оружие, плыло, вспыхивало и гасло факельное пламя, заливая оранжевым светом юношу во главе кавалькады рейдеров — легкого, тонкого, с непокрытой светлой головой — который ярил громадного белого жеребца, поднимая того на дыбы. Клочья бешеной пены летели с губ коня.

Львы и роза на боевом штандарте раскачивались в черном небе.

— Играй, Роб, «Стюарты идут»! — приказал Патрик, и тотчас над головами потрясенных горожан взвыли волынки Хепбернов.

С громом упали на мостовую копыта Раннего Снега, Патрик привстал на стременах, и голос его разнесся далеко по Королевской миле — могучий голос для такого молодого парня:

— Горожане и гости Эдинбурга, слушайте все! Я, граф Босуэлл, королевский вестник, говорю вам: время регентства прошло, и больше некому чинить зло именем короля! Джеймс Пятый Стюарт отныне на троне своих отцов без помехи! Многие лета королю! Многие лета Джеймсу, нашему государю! Король свободен, да здравствует король!

И с воем и гиканьем, в сопровождении своих волынщиков, Хепберны двинулись вниз по Королевской миле к Холирудскому аббатству, где сей час от сердечной боли, в поту, отходил к Творцу его настоятель. Ночь озарялась рекой текущего факельного огня. Горожане Эдинбурга крестились и опять затворяли ставни — на всякий случай.

— Не смог не покрасоваться! — пробормотал епископ Брихин сквозь сон, поворачиваясь так, чтоб меньше беспокоила раненная голова.

Шотландия, Стерлинг, июнь 1528

К утру Белокурый снова был в Стерлинге, и снова рухнул на кровать, едва попав в свои покои — даже есть не хотелось. Пошли третьи сутки, как Хепберн не сходил с седла. И опять история повторилась — королевский паж, робея от возложенной на него задачи разбудить грозного графа Босуэлла, едва соображающего от усталости, вытащил его из постели с наказом немедленно прибыть в замок. Таких ругательств на гэльском маленький паж еще никогда не слыхал, даром, что грозный граф был старше него разве что пятью годами… паж не говорил на хайленд-гэльском, но интонации и эмоции в переводе не нуждались. Однако Патрик спустился вниз, в холл, потребовал бадью холодной воды, окунул туда голову, встряхнулся и вгляделся в посланца короля:

— Что надо?

Он был бледен, ибо второй день ел мало и от случая к случаю, и еще меньше спал.

— Его величество повелел…

— Понял, — согласился Хепберн обреченно. — Жрать хочешь, паж? Да? Нет? Ну, и глупо, а то составил бы мне компанию… Йан! — заорал он в сторону кухонь. — Тащи, что есть… долго ждать не стану.

71

Через полчаса Его величество получил драгоценного кузена — не сказать, что в лучшем виде, но могущего держать вертикальное положение. Король в припадке нервной энергии расхаживал поперек зала, время от времени отпинывая с дороги борзую, выжаливающую у него очередную подачку.

— Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, Хепберн… не знаю, почему, но мне легче дышится, когда я вижу твою бессовестную морду. Ну, проси!

— Чего? — не понял Патрик, еще не вполне проснувшийся до сих пор.

Лучшие моменты фортуны приходят совсем не в то время, когда их ждешь. И, уж тем более, не тогда, когда к ним готов.

— Да чего хочешь, дурень! — рассмеялся король. — А, кстати, чего ты в самом деле хочешь, кузен?

Это был коварный вопрос. Даже за искренней юношеской дружбой невозможно забыть, что перед тобой — королевский Стюарт. Борзая скулила, вставала на задние лапы, опираясь передними на хозяина, и жалостливо заглядывала Джеймсу в лицо. Хепберн проследил эту сцену и улыбнулся в ответ королю:

— Честно? Очень спать хочется, Ваше величество… Позвольте мне наконец выспаться, дражайший кузен, и больше мне от вас ничего не надо!

— Да кто ж тебе мешает-то, мой Дивный… — еще пуще засмеялся Джеймс.

Утверждение было, с точки зрения Босуэлла, весьма сомнительное. Король ухватил его за загривок, ласково ероша светлые кудри графа на затылке, прижался лоб в лоб, заглядывая в глаза с каким-то болезненным интересом. — Тяжко пришлось, Белокурый?

У Его величества порой случались манеры весьма странные, но Босуэлл относил их к еще более странно протекавшему детству короля, не слишком-то обращая на это внимание, особенно с учетом того, что девицами Джеймс все-таки интересовался больше.

— Пятьдесят четыре, — ровным голосом отвечал Патрик.

— Что? — король отстранился.

— Пятьдесят четыре Хепберна осталось лежать на мостовой Коугейта и Хай-стрит, Ваше величество.

— Ну, да покоятся с миром, верные шотландцы. А моих?

— А кто ж их считал, ваших-то, Ваше величество…

— Ах ты, черт бесстыжий… ну, а Дугласов? — жадно спросил король.

— Сотни полторы, с учетом тех, что вырезал сэр Финнарт.

— О, кузен опять отличился! — заметил Джеймс с холодной усмешкой, и Патрик понял, что скорое прощение за смерть Леннокса Гамильтону не грозит. — Да Бог с ним, пока он убивает тех, кто мне уже не нужен… Что, так ничего и не попросишь?

— Никогда ничего не проси у короля, — тотчас прозвучал в голове у графа ледяной голос Брихина. — Понадобится — всё возьмем сами…

— Да нет… наверное. У меня же, вашим королевским соизволением, и так все есть.

— Каков гордец! — проговорил король с восхищением. — Да, мне говорили, что с вами, Хепбернами, трудно. Ну, тогда так бери. Хочешь лейтенантство Юго-Востока?

Патрик Хепберн опустился перед королем на колено:

— Примите же мою верность, сир!

— Э, нет, — отвечал Стюарт, жестом поднимая его, — не теперь еще, не теперь… я хочу, чтоб это видели все!

Шли только вторые сутки самовластия Джеймса V Стюарта. Толпились лорды в тронном зале, когда стремительным шагом вошел Джеймс, приблизился к престолу, сел… верной тенью за ним от дверей проследовал молчаливый граф Босуэлл, встал за левым плечом короля. По правую руку государя восседала королева-мать, опять жирно и благосклонно улыбнувшаяся Дивному графу, тут же был и Мэтвен, отныне комендант Стерлинга.

— Пошлите герольда на Маркет-Кросс! — провозгласил король. — Да будет объявлено: граф Ангус, Джордж Дуглас Питтендрейк и Арчибальд Дуглас Килспинди суть изменники королю и государству, и им запрещено приближаться к нашей особе менее, чем на шесть миль, под угрозой казни за измену! А равно это относится и к родичам, слугам и сторонникам упомянутых лордов!

Каждое слово вываливалось, как холодный камешек, изо рта Джеймса, превратившегося в короткую черту на застывшем бледном лице. Хепберн дивился на кузена: неужто в лягушонке взыграла кровь королевских Стюартов? И тут же получил тому подтверждение.