Белокурый: Права наследства (СИ) - Якимова Илона

Лорды в зале заволновались, переговариваясь, Джеймс очень чутко уловил их беспокойство, и пресек шепоты взмахом руки:

— Сегодня тот день, мои лорды, когда воздается не только виновным, но и правым — по делам каждого. Что я слышал ранее? Только лживые уверения в преданности тех, кто на деле лизал грязные сапоги графа Ангуса. Но сегодня я расположен быть великодушным… Синклер, барон Розлин, какова же цена вашей верности? Гленкэрн, вы так желали услужить мне — где теперь ваши клятвы?

Указанные лорды вышли к королю, замерли перед троном, преклонив колено.

С тронного кресла в огромном холле, построенном ради свадьбы его родителей когда-то, Джеймс Стюарт с нехорошей усмешкой разглядывал их склоненные выи.

— Ну, говорите же, я слушаю… — молвил король, переглянувшись с матерью. — Убедите меня поверить вам вновь!

Он принимал покаяние своих лордов, ласково поднимал на ноги, отпускал кивком. Из Эдинбурга уже шел плотный поток знати, прослышавшей про внезапные придворные перемены. После каждой принесенной клятвы подвывали фанфары противным голосом, и место покаявшегося барона занимал следующий. Некоторых — тех, кому во время регентства Ангуса хватило ума относиться с уважением к юному королю и не слишком заискивать перед Дугласами — Джеймс в самом деле встречал весьма милостиво. Босуэлл наклонился к государю из-за тронного кресла:

— Вы позволите, Ваше величество?

— Ну, разумеется, — ухмыльнулся тот, не оборачиваясь и не глядя на кузена. — Ты же так рвался, Белокурый…

И вот, после очередных фанфар, как и все, стоит он, Патрик Хепберн, преклонив колено, распластав по полу «олд-хепберн» с плеча, опустив долу яркие глаза, отстегнув с пояса клинок, на котором уже ни видно ни следа крови Дугласов, ни щербины прошедшей бойни… и в полной покорности протягивает его королю:

— Джеймс Стюарт, я приношу в дар мою руку и мой меч. Я присягаю вам на верность и клянусь, государь, служить и подчиняться, и пусть будет во всем ваша воля, как моя — за земли и замки Хейлса, Хермитейджа, Крайтона, за графство Босуэлл, за долину Лиддесдейл. Как сюзерен, не оставьте меня своей защитой и милостью во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Долгую минуту молодой король Шотландии безмолвно держал в руках меч Босуэллов — старинный, лорд-адмиральский — словно проверяя его тяжесть и мощь, и за эту минуту сердце Дивного графа успело пропустить несколько глухих ударов. Ибо сей момент свивались узы, которые разрешатся только смертью одного из кузенов. Он познал слабость своего государя, и покамест не познал силы, и, тем не менее, ощущал себя вступающим в священнодействие. Он не знал, как произнесенное скажется на его судьбе, но жребий был брошен, и высшие силы призваны в подкрепление слова. В сердцевине своей, глубоко под вольным католицизмом, таким изящным, как умение драться или танцевать, присущим благородному человеку с рождения, он был суеверен, как кельт, как дикарь, как давние норманнские предки де Хиббурны — и этим древним нутром чуял, в какой вязкой, темной, противоестественной, почти кровной связи переплелись сейчас их жизни, его и Джеймса Стюарта, пятого короля Шотландии этого имени…

А король все еще молчал. Казалось, видя у своих ног эту стихийную силу, он колеблется, что же ему предпринять — обласкать или уничтожить, раз уж она сама наивно отдается в подчинение… но его молчание Белокурый понял уже много позже.

Наконец Джеймс Стюарт молвил, возвращая клинок:

— Я принимаю твой дар. Поднимись, Патрик Хепберн, граф Босуэлл, королевский лейтенант Юго-Востока, хранитель Средней марки, лорд Хейлс, Хермитейдж и барон Крайтон, лэрд-хранитель Лиддесдейла, наследственный констебль Эдинбурга, хранитель Эдинбургского замка, шериф Бервикшира… Да будет так! Я хочу, чтобы ты оказал мне честь и поцеловал меня в губы, касаться которых не смеет ни один низкий человек. Должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести…

Воистину неплохо сказано, хоть и вырвано из «Романа о Розе».

Босуэлл поднялся на ноги, чтобы получить ритуальное лобзание короля. Не сказать, что его порадовало развитие событий, но коронованный кузен очень верно кинул кости в игре — не мог же граф прилюдно отказать королю в этой форме присяги. Лорды переглядывались — такой приязни от государя еще не видал никто. А Джеймс ухватил кузена за загривок, как тогда, в зале, притягивая к себе белокурую голову, и после обетного поцелуя шепнул тому со смешком:

— Ну что, был я прав? Так ведь куда лучше, чем приносить присягу в борделе?

У Его величества было великолепное свойство — безвозвратно портить лучшие моменты собственной жизни.

72

Шотландия, Мидлотиан, Танталлон, июль 1528

Ничего нет в Мидлотиане более могучего и прекрасного, чем цитадель Танталлон — это, слава Богу, известно всем и каждому. Известно это также и королю Джеймсу, который бесится сейчас от детского гнева в Стерлинге, узнав, что граф Ангус, пренебрегая любыми запретами, ушел с Севера, прихватив с собой не только свою дочь от королевы, но и опекаемого им графа Хантли, отправился на Эдинбург, был отброшен, отступил в предместья, был отброшен, отступил в Танталлон.

Что такое Танталлон, как не ключ ко всему побережью от Бервика до Лейта? Глубоки темницы его, и высоки башни, вздымающиеся ввысь, к самому солнцу, словно гордыня Дугласов, и зелено море — в синеватый отлив — внизу, под скалами, на которых стоит он — как глаза младшей сестры Ангуса, феи волн, овдовевшей так удачно, так вовремя. Стены его и камни неподвластны пушкам короля, но только руке Господа, и прежде падут берега Шотландии, сожранные Северным морем, чем будет взят Танталлон, чем он растворится во времени. И напротив него в волнах вздымается, вечно видная из окон каждой башни, обращенных на восток, черная глыба скалы Басс-Рок с маяком… Всё, что осталось от неумолимой пясти Дугласов, так плотно державшей горло молодого короля и самой страны, всех, кто остался в живых берегли сейчас стены замка. Свою дочь Маргариту, единоутробную сестру короля Джеймса, и графа Хантли Ангус отправил вперед себя на границу, остальных собрал здесь — супруги Килспинди и Питтендрейк. Уильям Дуглас, бывший духовник короля, ожидал погребения в Холируде, сердце его не выдержало веселья уличных боев. Джейми Паркхед, попавшись в руки Хоумов, за радостное распутство заплатил жизнью. Джордж Питтендрейк до сей поры с содроганием вспоминал свое тяжкое пробуждение в Фолкленде — и как они взламывали дверь в королевскую спальню, чтоб обнаружить там распахнутое окно — и зарекся брать в рот что-либо, кроме эля в кругу семьи. Джордж Питтендрейк был уже в дорожном платье, направляясь в Бервик, а затем и в Лондон. Следовало как можно скорей известить английского короля, что истинные друзья Генриха Тюдора при дворе его племянника сейчас в серьезной опасности… а потом — торговаться, торговаться и лгать так, как только и умеет один Питтендрейк.

Киспинди развернул принесенное поутру письмо, перечел его еще раз:

— Финнарт предлагает переговоры. И встречу на Кокбернспат.

— Переговоры⁈ Я стану переговариваться только с его отрубленной головой, встретясь с ней, вздетой на кол возле Старого толбута! Он предал не в ту сторону, глупец!

По лицу Килспинди прошла тень, он пожал плечами. Арчибальду Дугласу, могучему графу Ангусу, дважды отворяли кровь за последние два дня, и от удара, конечно, этой мерой цирюльник его предохранил, но ясности мысли не вернул. Порой Килспинди сомневался, была ли эта ясность вообще — только ярость, только порыв, только гнев. Гнев на то, что его так чисто обошли те, кого он вообще толком не считал за врагов: пока Ангус думал, как ему вырвать из рук Хепбернов Хермитейдж, те сами загнали его в ловушку. И в ловушку смертельную…

— Что ж ты намерен делать?

— Держать осаду. Ждать помощи от Генриха Тюдора.

— Ты дождешься! Твой бывший деверь не из людей, падких на помощь потерпевшему, хотя, надо отдать должное, вашему с королевой Маргаритой разводу он противился до последнего.