Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

– Слушайте меня очень внимательно, – предостерег его тогда дон Доситеу, безмятежный, как летнее небо. – Раз уж вы взялись добывать уголь, добывайте, но помните: за поголовье моих коров отвечать будете головой.

Исидро смерил его жестким взглядом и кивнул: он тоже умел играть в такие игры.

– Выпьем же за доброе соседство, дон Доситеу, – сказал он и, чокнувшись с ним бокальчиком вина, прошептал ему на ухо: – Осторожнее с угрозами, сеньор, они до добра еще не доводили никого.

Галисиец спокойно взглянул на него, осушил свой бокал и жестом подозвал свою управляющую, женщину сорока с лишним лет, вид имевшую мрачный и опасный, будто она была не совсем в здравом уме. Та медленно подошла. На голове у нее была монтера, фетровая шляпа с широкими полями, прямыми спереди и загнутыми на затылке, а одета она была по-пастушьи, в шерстяные штаны и полушубок, на груди у нее висел патронташ с картечинами, на спине – короткий карабин, а за пояс был заткнут охотничий нож длиной в полруки, на рукояти которого ненавязчиво покоилось ее запястье. Она остановилась перед Исидро, и ему показалось, что эта умалишенная с удовольствием выпустит ему кишки. Само ее присутствие производило такое угрожающее впечатление, что сеньор Орасио Сальватерра, астуриец, прежде бывший кавалерийским капитаном Гусарского полка принцессы и всю свою жизнь посвятивший службе, поднялся, выпрямился во весь рост и направился к ним, потянувшись к висевшему под мышкой шомпольному пистолету, маленькому и короткому для удобства всадника. Исидро жестом велел своему человеку остановиться, и дон Орасио отвел руку, потерев шрам на левой щеке. Дон Доситеу еще пару мгновений изучал их взглядом, а потом, не сказав ни слова, отправился восвояси вместе с женщиной с безумным взглядом. С тех пор они больше не виделись. Исидро поставлял уголь от Понферрады до Мадрида, однако даже он сам не мог тогда вообразить, что тот пласт открывал путь к куда большему богатству, которое он, разумеется, не собирался делить ни с кем.

Исидро поднялся по улице до площади, над которой возвышалась церковь Девы Марии, Обретенной в дубе^[5]. Напротив располагалась его резиденция, напоминавшая скорее особняк семнадцатого века, чем родовое гнездо типичного жителя Понферрады. Фасад двухэтажного здания украшали гранитные арки, но замковые камни не венчал герб с его фамилией, в отличие от дома Киньонесов, которым недавно пожаловали дворянство, и прочей знати. Он мог позволить себе подобную роскошь, поскольку получил титул, женившись на Корделии де Рохас, виконтессе Мьерес, но предпочитал не выставлять герб и прочую виконтскую символику напоказ. Подобное бахвальство казалось старому дворянству неуместным и бестактным: они видели в нем выскочку и подняли бы его на смех за такую дерзость. Вдобавок он был убежден, что тщеславие – удел посредственности. Исидро не прельщала видимость величия; его заботили только влияние и деньги. Дворянский титул был лишь средством, чтобы войти в круг аристократии Астурии, Галисии и Эль-Бьерсо. Он прекрасно понимал, что они не считают его за своего. Иного он и не ждал. Он сам сколотил свое состояние, работая на концессиях с бельгийскими, французскими, американскими партнерами; Исидро, потомственный делец, добился всего в жизни благодаря силе воли, стальным нервам и беспощадности к тем, кто вставал у него на пути. «Жизнь не знает жалости, – говорил себе он, – и приходится безжалостно пробивать себе дорогу. Любовь оставлю для жены и сына».

Он зашел в парадную; привратник забрал у него пальто, шляпу, перчатки и трость. Исидро рассеянно поздоровался с ним и направился в квадратный двухъярусный внутренний дворик. Дон Орасио Сальватерра, по своему обыкновению, курил трубку и наблюдал за дождем-орбальо, прислонившись к колонне и потирая шрам. Он рассказывал, что эта привычка появилась у него в бытность солдатом, во время войны за независимость: он успокаивался, водя кончиками пальцев по рубцу. Во всяком случае, Исидро никогда не видел, чтобы тот нервничал, даже когда должен был показательно покарать восставших шахтеров – даже когда молча избавлялся от них. «Смерть – его давняя подруга, он ведь столько провоевал за свои пятьдесят три года», – подумал Исидро, поприветствовав Сальватерру кивком. Заметив его, астурийский капитан вытянулся во весь рост, поздоровался в ответ и, привычно прихрамывая, – напоминание о карлистской войне – шагнул ему навстречу.

– Все в порядке, сеньор Сальватерра? – спросил Исидро.

– Все в порядке, дон Исидро. Как прошел салон?

– Говорили о политике, о Нарваэсе^[6], о королеве…

То был званый вечер, какие нередко устраивали в Доме с гербами, чей владелец, Антонио Киньонес, приглашал к себе других уважаемых жителей Понферрады: например, коммерсанта Антонио Хосе Байлину или его шурина Паскуаля Фернандеса Баэсу – юриста и депутата-либерала, интересовавшегося в основном политикой Мадрида и нынче гостившего в Понферраде.

– …Чувствую, нас ждет очередная революция. Плохо для дел.

– Не хотите ли продолжить нашу шахматную партию?

– Возможно, завтра вечером, сеньор Сальватерра. Сейчас мне пора отойти ко сну.

Исидро покинул крытую галерею и по стертым ступеням поднялся на один пролет, где встретил своего дворецкого, высокого человека по имени сеньор Бенавидес, который поинтересовался, не желает ли сеньор чего-нибудь. Исидро отпустил его без каких-либо указаний, добавив, что уже отужинал. В это время на галерее тенью возник Себастьян и жестом попросил отца как можно скорее подойти к нему. Исидро взлетел по лестнице. Взглянув сыну в лицо и отметив сжатые в тонкую линию губы, он стал догадываться, о чем пойдет речь.

– Отец, нам нужно поговорить, – начал Себастьян, вскинув руки.

Исидро задержал на нем взгляд, потом жестом велел пройтись с ним до спальни. Себастьян был юношей высоким, черноволосым (весь в мать) и светлоглазым: за такой трофей, как сын виконтессы и богатого магната, вдобавок такой красивый, знатные семьи боролись уже двадцать восемь лет. Однако он был несколько наивен и представлял собой легкую добычу для рыщущих в округе волков. Исидро понимал, что доброе сердце Себастьяна способно сыграть с ним злую шутку, поэтому ревностно оберегал его. Несчастный пошел в бабушку со стороны матери, чье лицо всегда излучало присущее ей добродушие.

– Мы слишком загрязняем Наседейро, весь его бассейн. Так не может дальше продолжаться. Мы привлечем внимание горных инспекторов, они спросят, откуда взялось столько угольных отходов.

– Инспекторы – не твоя головная боль, – ответил Исидро. – Твое дело – придумать, что можно сделать с хвостами.

– Можно не сбрасывать их в таком количестве, отец, – сказал Себастьян, – или построить новые терриконы.

– Нет. – Отрезал тот. – Послушай, сынок, нельзя допустить, чтобы они догадались, понимаешь? Если мы удвоим число терриконов, тогда точно привлечем внимание инспекторов.

– Отец, сейчас они переполнены втрое и…

– Ш-ш-ш, хватит уже! Нужно потерпеть еще год, потом все утрясется. Придумай, как нам избавиться от оставшихся отходов, – сказал он, цепко ухватив его за подбородок. – Ты же инженер, так найди решение!

Себастьян подавленно кивнул, и Исидро решительно удалился к себе в спальню, больше ничего не добавив. Иногда сын его утомлял. Надо как-то его встряхнуть, не то наследие Исидро умрет вместе с ним. «Слишком уж у него мягкое сердце», – подумал он, заходя в свои покои.

Супруга Исидро сидела у туалетного столика, завернувшись в темно-синий шелковый халат. Их взгляды встретились в зеркале. Черноволосая Корделия была на десять лет его моложе – у него за плечами уже пятьдесят восемь, ей скоро исполнится сорок восемь – и оставалась женщиной незаурядного ума и утонченной красоты.

– Ну как, исправили положение в стране?

– Боюсь, Испания неисправима, любовь моя, – ответил он, садясь на кровать.

– Я позову Франсиско, пусть поможет тебе разоблачиться, – сказала она и хотела было встать, но он остановил ее.

– Не нужно. – Он принялся расстегивать новые ботинки. – Надо их разносить, пока ноги немного натирают.