Пока не высохнет земля - Муньес Фернандо Х.

Исидро тщательно осмотрел ботинки; Корделия подошла к нему, глядя ласково, как на дитя. Она помогла ему снять сюртук, расстегнула воротник рубашки и поцеловала. Он подумал, как невероятно ему повезло, что он ее встретил, что каждую ночь делит с ней ложе, что провидение подарило им сына. Он почувствовал себя таким счастливым, что возблагодарил Господа: он не понимал, как такое возможно, что после всех грехов на его совести – он отдавал приказы об убийствах и избиениях; он подавлял чужую волю, подминал под себя, шантажировал; за добрым именем он прятал немыслимые злодеяния, от которых содрогнулся бы и сам дьявол – в награду ему досталась Корделия, женщина, видевшая насквозь темные глубины его души и ни разу не отведшая взгляда. Она всецело принимала их, как часть его натуры, и иногда шептала ему на ухо: «Как же я тобой горжусь, родной».

Он поцеловал ее со всей любовью, охватившей его сердце, и упал в кровать, а она продолжила осторожно избавлять его от одежды. Он в очередной раз осознал, что все его благосостояние, все его амбиции, вожделенные власть и богатство меркнут по сравнению с тем, как он обожает свою жену. Он обхватил Корделию за талию, скользнул ладонями по бедрам, почувствовал, как ее грудь прижимается к его, ощутил жар ее тела – если она когда-то его оставит, то заберет с собой его душу и саму жизнь его. Он сдался в сладкий плен ее губ, восхитительного зрелого тела, затерялся в необъятном океане любви, утратил власть над собой – страх потерять ее захлестнул его с такой силой, что на глазах выступили слезы. Она пронзительно посмотрела на него и осушила их.

– Тише, любимый, – шепнула она, прочтя терзавшие его мысли. – Я здесь, рядом, и никогда тебя не покину.

– Если с тобой что-то случится, я…

Она прервала его поцелуем и, усевшись сверху, занялась с ним любовью, и океан страхов утих, уступив место желанию.

Глава 3

Жаровни с тлеющими углями едва освещали спальню. Вдали, над горизонтом, расцветали первые солнечные лучи, но они не могли пробиться сквозь густой туман, окутавший весь Оренсе. Ирия подняла взгляд: за окном было промозглое зимнее утро. Ночью лило как из ведра, и дороги, вероятно, раскисли и покрылись лужами. С наступлением туманного рассвета непогода все же стихла, но в поле роса сразу же проберется под полушубок, давая понять, что зима по-прежнему является владычицей этих земель. Ирия встала с постели, зажгла свечу в стеклянном подсвечнике, плеснула в лицо холодной воды из кувшина для умывания. Жаровни растеряли за ночь тепло, и угли печально рассыпались пеплом после проигранной битвы. Ирия натянула рабочие брюки, поверх них – толстые гамаши. Затем туго опоясалась фахой – если не защитить живот и почки от пронзительного галисийского ветра, можно их застудить и, как многие, мучиться от колик. Пока она застегивала пряжки ремня, пуговицы полусапожек и ножны для кинжала, кожаные изделия хрустели, будто недовольные бесы перешептывались в полумраке ее комнат. Накинув полушубок и плащ с пелериной, она поправила широкополую фетровую шляпу и спустилась в зал через галереи верхних этажей. Должно быть, Ангустиас, старшая кухарка, как обычно, прокипятила молоко с вечернего надоя. Простояв ночь, молоко покрывалось слоем сливок почти в палец толщиной. Так было и в этот раз: когда Ирия вошла в зал, один из лакеев подал ей горячее молоко с кусочком сахара и ломтиком бисквита. Возблагодарив Господа в одиночестве (с утра они молились по отдельности, поскольку вставали в разное время), она принялась за еду. Как только она надкусила бисквит, появился Доситеу и погладил ее по голове жесткой и морщинистой ладонью. Так отец обычно желал ей доброго утра. Он сел рядом и, не говоря ни слова, взял ложечку и украл немного сливок из ее чашки.

– Ну как всегда, отец, – возмутилась Ирия. – В глиняной миске сколько угодно молока, а если вы хотите подогретого, достаточно попросить Ангустиас.

Он коварно усмехнулся.

– Но мне больше нравится таскать у тебя, – ответил он. – Так вкуснее.

Ирия надулась и оттолкнула его руку.

– Руки прочь, негодник! – отрезала она, пряча улыбку.

Ирия так ласково называла отца, поскольку тот обожал выводить ее из себя забавы ради. Неожиданно ей вспомнился день, когда она была еще совсем малышкой и отец, сидя рядом за столом, прошептал ей на ухо, что на обед подадут картошку с отбивной из дохлой коровы. Она закапризничала и отказывалась есть, пока Сельса не убедила ее, что с отбивной все в порядке. «Ну что у вас за привычка такая – злить ангелочка? – обратилась няня к Доситеу. – Ну же, хватит изводить девочку». Отец хохотал всю трапезу. Иной раз он характерным жестом брал ее руку и, словно пересчитывая бусины четок, водил по ней ногтем мизинца, который у него всегда был длинным и острым, чтобы чесать в ухе. Теперь, когда Ирия выросла, она обычно высвобождалась и легонько шлепала его по плечу, а он хитро посмеивался в ответ.

– Отец, рассчитывайте, что мы вернемся не раньше, чем через три дня, – сказала она. – Раз уж я еду туда, то хочу осмотреть коров и телят.

Макнув в молоко кусочек бисквита и съев его, Доситеу согласно кивнул. Он утер губы салфеткой, которую предварительно положил себе на колени, и с улыбкой покачал головой – жест, характерный скорее для ее покойной матери, чем для отца. Впрочем, Ирия никогда не видела такого выражения на лице родительницы, поскольку едва ее застала. Мать скончалась всего через несколько дней после ее рождения, но однажды, за чашкой шоколада, няня Сельса сказала ей: «Детка, тот жест, который сейчас сделал дон Доситеу, он точно позаимствовал у вашей матери, доньи Тересы, упокой Господь ее душу». В отличие от доньи Асунсьон, первой супруги Доситеу и матери единокровного брата Ирии Амаро, про Тересинью (так ласково называли матушку родные) говорили, что она обладала поистине демоническим темпераментом, а когда спорила с кем-то, потрясала до основания все имение и заодно всех, кто попадался ей под руку.

Ирия искоса посмотрела на отца: на его губах по-прежнему играла тень улыбки. Они продолжили завтракать в тишине – он привычно молчал, она задумалась об Андре. С момента возвращения племянника ей все никак не удавалось справиться с чувствами. Предстоящая поездка совершенно ее не радовала. Но горечь расставания смягчалась мыслью о том, что через три дня ждет счастье новой встречи. Она придумала им столько занятий, раз он теперь дома… «Сперва отправимся рыбачить на Силь в одной из дедовских лодочек, – подумала она, – и пройдем через горную пещеру на маленький пляж Монтефурадо». Монтефурадо было волшебным местом, настоящим чудом природы: часть потока отделялась от реки и уходила в пустоты в скале, откуда спускалась в озерцо, в зеленый райский сад, хранивший их детские воспоминания – там они купались летом.

Ирии отчаянно захотелось увидеть Андре: она представила, как крадется на цыпочках в его комнату, как будит его. Она допила молоко и хотела было встать, но отец взял ее руки в свои.

– Ирия, я хочу поговорить с тобой, когда вернешься.

Его слова насторожили ее; она села обратно.

– Все в порядке, отец?

Доситеу молча смотрел на нее, светло и загадочно, словно одним только взглядом хотел погладить ее по щеке.

– Да, не переживай. Просто теперь, когда вернулся Андре… думаю, мне пора начать сильнее полагаться на тебя… Я не молодею. – Он слабо улыбнулся. – Я хочу проводить больше времени дома, с девочками, с Андре. У меня на него большие планы, и я рассчитываю, что ты…

– Отец, – перебила она, обхватив его лицо ладонями. – Не беспокойтесь ни о чем.

Доситеу поцеловал ее в лоб.

– Что бы мы без тебя делали, Ирия?

Еще с мгновение они смотрели друг на друга, потом отец отпустил ее легким шлепком ладони. Ирия взяла глиняную чашку, наполнила ее сливками и повернулась, чтобы уйти. В арке, ведущей в зал, она неожиданно столкнулась с Амилем. Она не знала, как давно тот подслушивал; он выглядел не выспавшимся и измученным. Ирия не в первый раз находила его поджидающим за дверью.