Annotation
– Так всё. Собирайся. Ты не живёшь, ты лежишь тут памятником несбывшимся надеждам!!
Женя стояла посреди моей кухни и трясла распечаткой, будто это ордер на арест. Я даже чашку не успела поставить.
– Женя. Полдесятого вечера!! Ты на время вообще смотрела???
– Я в курсе, сколько времени. Я не поболтать пришла. Я тебя буду вытаскивать из этого склепа!!
Она бросила бумаги на стол, поверх моих.
– Вот. Смотри, что это???
– Чек и листовки какие-то.
– Это путёвка. Мироновой Алисе. На две недели ты едешь на юг, всё оплачено!! Билеты на послезавтра. Я молодец?
Одно лето на двоих
ПРОЛОГ.
ГЛАВА 1.
Конец ознакомительного фрагмента.
Одно лето на двоих
ПРОЛОГ.
– Так всё. Собирайся. Ты не живёшь, ты лежишь тут памятником несбывшимся надеждам!!
Женя стояла посреди моей кухни и трясла распечаткой, будто это ордер на арест. Я даже чашку не успела поставить.
– Женя. Полдесятого вечера!! Ты на время вообще смотрела???
– Я в курсе, сколько времени. Я не поболтать пришла. Я тебя буду вытаскивать из этого склепа!!
Она бросила бумаги на стол, поверх моих.
– Вот. Смотри, что это???
– Чек и листовки какие-то.
– Это путёвка. Мироновой Алисе. На две недели ты едешь на юг, всё оплачено!! Билеты на послезавтра. Я молодец?
Я взяла бумагу. Прочитала своё имя, набранное строгим шрифтом. Прочитала сумму, от которой мне ужасно стало нехорошо. Положила обратно на стол, ровно туда, откуда взяла.
– Верни!!! Пока не поздно!!!
– Нееее поздно уже будет. Деньги сгорают. Если ты не поедешь, они просто испарятся, и я тебе этого не прощу до самой пенсии. Ты меня поняла!! А жить я буду долго, я злопамятная!!
Вот в этом вся Женя. Три года не может бросить свои тонкие сигареты, таскает их в сумке «на всякий пожарный», а тут за один вечер решила мою жизнь и уже билеты купила. Не посоветовавшись. Потому что если бы посоветовалась, я бы сказала «нет», и она это отлично знала.
– У меня работа!! Ты это понимаешь?
– У тебя отпуск моя хорошая, который ты не брала три года. И кстати я звонила твоей начальнице!!!
– Ты звонила моей…
– Позвонила. Приятная женщина, между прочим. Сказала, что ты давно должна была уйти отдыхать, что она за тебя рада и чтобы я тебя не слушала, если начнёшь отнекиваться.
Я села. Просто села на табурет, потому что стоять с этим разговором стало тяжело.
Год. Год как я развелась. Год как в этой квартире нет ни одной чужой вещи, всё разложено по местам, всё вычищено до звона. И это не уют. Уют – это когда руки заняты, потому что тебе так хочется. А у меня руки заняты, потому что если их не занять, они начинают мелко дрожать, и тогда я мою то, что уже вымыто.
Женя это, конечно, тоже видела. Обвела глазами кухню, где ни соринки, ни пятнышка, где даже губка лежит под определённым углом.
– Алис. У тебя тут как в операционной. Нормальные люди так не живут.
– Нормальные люди – это которые?
– Которые иногда роняют крошки и не умирают от этого.
Я хотела огрызнуться, но не нашла чем. Она была права. Она всегда права, и это в ней самое невыносимое.
– Соня, – попробовала я последний козырь. – Я не могу оставить Соню одну.
– Соня у твоей мамы. В станице. С позавчера. Она сама мне написала, между прочим.
– Что написала?
– «Тётя Женя, вытащите маму куда-нибудь, а то она скоро превратится в мебель». Дословно. Двенадцать лет ребёнку, а формулирует лучше нас с тобой.
Я молчала. И ведь права, зараза. Обе они правы, мать и дочь, сговорились за моей спиной, а я даже возмутиться толком не могу.
– Женька.
– Что «Женька». Ты когда последний раз была на море?
И вот тут она попала.
Давно. Так давно, что то море было совсем другое, и я была другая, и рядом был не Герман. До Германа. До всего вообще. Тем летом, о котором я себе строго-настрого запретила думать, потому что там жил один человек. Один-единственный. Его имя я вычеркнула из головы так же, как вычёркивают строчку из списка покупок. Резко. Насовсем. Чтобы не осталось даже вмятины от карандаша.
Я не стала это говорить. Я вообще ничего не стала говорить, только отвернулась к окну, за которым горели чужие окна в доме напротив.
– Молчишь, – Женя смягчилась. – Значит, давно. Значит, там что-то было, о чём ты мне так и не рассказала за двадцать лет дружбы. Ну и ладно. Значит, тем более едешь.
– С чего это «тем более».
– С того, что нельзя всю жизнь обходить одно место на карте. Оно тогда разрастается и съедает остальную карту.
Иногда моя Женя, которая путает ударения и хохочет так, что соседи стучат, вдруг говорит вещи, от которых нечем крыть.
– Я поеду при одном условии, – сдалась я.
– Диктуй, я записываю.
– Я буду лежать и молчать!! . Никаких мужчин…. Никаких свиданий и экскурсий.. Я лягу буду пить сок и загорать. Согласна?
Женя вдруг стала серьёзной. Подошла, села напротив, взяла мои руки в свои, тёплые, немного пахнущие сигаретами, которые она вот уже три года как бросила.
– Алис. Я не прошу тебя влюбиться. Я прошу тебя перестать себя хоронить. Ты же всегда была заводилой. Ты же меня саму до слёз доводила, помнишь, на Катькиной свадьбе, когда тамада к тебе полез?
– Помню.
– ИИИ?
Мы просидели ещё час.
Женя рассказывала про своих очень задорно… как средний засунул младшему в нос горошину и пришлось ехать в приёмный покой!! Как старшая теперь красится и на всех дуется… Что муж опять уехал в командировку в самый неподходящий момент.
А сама я думала про Германа. Не то чтобы скучала, боже упаси!!! Просто он всплывал в голове сам, как старая заноза под кожей, когда нажимаешь не туда.
Мы прожили вместе достаточно, чтобы я успела разучиться быть собой. Он не бил, не пил, не пропадал по ночам. Всё было намного хуже. Он умел сказать так, что ты вроде и слова обидного не услышала, а чувствуешь себя пустым местом. «Ну кто так делает, Алиса». «Я думал, ты умнее». По капле копилось годами. И ты не замечаешь, как из тебя вычерпали всё, чем ты была.
Пока однажды не смотришь в зеркало и не видишь там аккуратную, удобную, погасшую женщину, которой ничего больше не интересно….
