Annotation
Тимур стоит у стола. Перед ним — она. Молодая, светловолосая, в расстегнутом халате.
Я должна уйти. Должна развернуться и исчезнуть, пока он не увидел меня. Но не ушла
Девица замечает меня, застегивает халат и убегает. Я и муж остаемся одни.
— Ты вообще любил меня когда-нибудь? — спрашиваю я, Тимура.
— Ева, —отвечает он жестко. — Ты хочешь поговорить о любви? Сейчас? С твоим диагнозом?
Я замираю. Он знал
— Я говорю то, что ты не хочешь слышать. — Муж делает шаг ко мне. Не чтобы обнять. Чтобы добить. — Я видел твои анализы. Тебе жить осталось два понедельника. И ты пришла сюда выяснять, люблю я тебя или нет? Лучше напиши на меня завещание, тебе все равно в могилу ничего не забрать. Наследство от отца, имущество, его научные работы. Пока ты еще в состоянии, нужно все оформить.
Инна Вронская
Глава 1
Глава 2
Конец ознакомительного фрагмента.
Инна Вронская
После Измены. Я не умру без твоей любви
Глава 1
Я просыпаюсь от того, что за окном еще темно, но я уже чувствую его дыхание. Ровное, спокойное. Тимур спит на краю кровати, будто мы не муж и жена тринадцать лет, а случайные попутчики в купе, которым выпало делить одно пространство до утра.
Я смотрю на его затылок. На жесткие черные волосы с первой сединой у висков. На линию плеча, напряженную даже во сне. Мне хочется прикоснуться. Я всегда хочу к нему прикоснуться. Тринадцать лет — а это желание не притупилось ни на день. Оно живет во мне где-то под ребрами, теплым, почти болезненным светом.
Осторожно, стараясь не разбудить резким движением, я придвигаюсь ближе. Кладу ладонь ему на грудь. Чувствую, как бьется сердце — редкие, тяжелые удары.
— Тимур… — шепчу я в темноту. — Ты спишь?
Он не отвечает. Я знаю, что не спит. Я чувствую это по дыханию — оно изменилось, стало поверхностным, настороженным. Но он не открывает глаза. Не хочет начинать этот день с разговора. Со мной.
Я целую его в плечо. Губы касаются теплой кожи, и я закрываю глаза, вдыхая его запах — больница, дорогой гель для душа, кофе, который он пьет черным без сахара. Мне кажется, если бы меня ослепили, я все равно нашла бы его в толпе по этому запаху.
Моя рука скользит ниже. Под простынь. По плоскому твердому животу. Я чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами, и в этом напряжении нет желания. Есть только готовность терпеть. Снисходить. Позволять.
— Ева. — Его голос хриплый со сна, но в нем уже звучит тот самый тон. Тон, каким он разговаривает с ординаторами, которые пришли с неправильно оформленными историями болезни. — Вчера было тяжелое дежурство.
Не «я устал». Не «прости, милая». Просто констатация факта. Вчера было тяжелое дежурство. Точка. Возражения не принимаются.
Я убираю руку. Сажусь на кровати, натягивая одеяло на грудь. За окном начинают зажигаться первые фонари, и серый утренний свет просачивается в спальню, делая все плоским, бесцветным, безжизненным.
— Я просто соскучилась, — говорю я тихо. — Мы почти не виделись три дня.
Тимур открывает глаза. Смотрит в потолок. Потом поворачивает голову, и его взгляд останавливается на мне.
— Я же здесь, — говорит он. — Чего тебе еще?
Чего мне еще? Я сглатываю ком в горле. Я могла бы сказать: «Любви. Нежности. Тепла. Хотя бы раз проснуться и почувствовать, что ты рад меня видеть, а не просто терпишь рядом».
— Ничего, — отвечаю я. — Мне ничего не нужно. Ты просто поспи еще.
Он садится. Секунду сидит неподвижно, потом наклоняется и целует меня в плечо. Быстро, сухо, почти целомудренно. Как целуют икону перед выходом из дома. Или больную тетушку, которой осталось недолго.
— Кофе будешь? — спрашивает он, вставая.
— Сделаю.
— Я сам. Ты еще полежи.
Это не забота. Это способ избежать совместного утра. Я знаю. Но я все равно благодарна ему за эту маленькую ложь. За то, что он делает вид, будто я ему нужна.
Через десять минут я выхожу на кухню. Тимур уже одет — темно-синий костюм, безупречно наглаженная рубашка, волосы уложены. Он пьет кофе, стоя у окна, и смотрит на улицу. Город просыпается, но Тимур будто не здесь, не в этой квартире, не в этой жизни, которую мы строили тринадцать лет.
— Ева, — говорит он, не оборачиваясь. — Сегодня последний день, когда можно забрать результаты профосмотра. Если до вечера не сдашь заключение старшей медсестре, тебя не допустят до работы.
— Хорошо, — киваю я. — Я заеду.
— Не заедешь, а заберешь. Сразу, как выйдешь из дома. — Он наконец поворачивается. Смотрит на меня поверх чашки. — Это важно. Не тяни.
— Заберу, — повторяю я. — Ты сегодня на обходе?
— Да. И вечером планерка. Буду поздно.
Я киваю. Пью кофе. Кофе горький, хотя я люблю с молоком и сахаром. Тимур варит так, как любит сам. И я пью.
— Я пошел, — говорит он. — Дверь захлопни.
Даже не прощается. Просто ставит чашку в мойку и уходит. Слышу, как щелкает замок входной двери, и в квартире наступает та особенная, густая тишина, которая бывает только когда уходит тот, кого любишь, а ты остаешься.
Я сижу за столом, обхватив чашку ладонями. За окном окончательно рассвело, но в моей душе все еще серые сумерки.
— Глупая, — говорю я себе шепотом. — Чего ты ждешь? Он никогда не изменится. Ты знала, за кого выходила.
Знала. Папа сказал: «Надежный человек. Не разменивается на чувства, но предавать не будет». И я поверила. Потому что папа никогда не ошибался. Потому что Тимур был его лучшим учеником. Потому что мне двадцать два, я только закончила ординатуру, а он уже заведующий отделением, блестящий хирург, человек, которым восхищаются, на которого молятся пациенты, которому прощают холодность и жесткость, потому что он спасает жизни.
Допиваю кофе. Мою чашку. Его чашку. Ставлю в сушилку. Иду в ванную, долго смотрю на себя в зеркало. Мне сорок один. В зеркале — женщина с правильными чертами лица, чистой кожей, темными волосами, собранными в низкий пучок. Женщина, которая выглядит моложе своих лет, но чувствует себя столетней старухой. Женщина, которая поставила на ноги сотни пациентов после инсультов, но не может вылечить собственное сердце от привычки любить того, кто берет эту любовь как данность.
Я беру сумку, ключи. Надеваю пальто. Выхожу.
Клиника встречает меня привычным запахом хлорки, лекарств, тревоги и надежды. Я иду по коридору, здороваюсь с коллегами. Кто-то улыбается, кто-то отводит взгляд. Я знаю, что за глаза меня называют «женой заведующего». Не Евой Андреевной, не блестящим реабилитологом, а просто приложением к Тимуру. Раньше мне было обидно. Теперь — все равно.
Кабинет медкомиссии в торце коридора. Стеклянная дверь с матовой вставкой. Я открываю ее, ожидая увидеть Надежду Петровну, нашу вечно недовольную старшую медсестру, которая выдает заключения с таким видом, будто вручает повестку в суд.
— Ева Андреевна? — Из кабинета выглядывает незнакомая девушка в белом халате. — Вас ждут. Проходите, пожалуйста, в триста сорок пятый.
— А мое заключение? — Я растерянно оглядываюсь. — Надежда Петровна обычно здесь…
— Вас ждут в триста сорок пятом, — повторяет девушка. — По поводу результатов осмотра.
У меня холодеют пальцы. Я врач. Я знаю, что результаты осмотра не обсуждают в отдельном кабинете, если все в порядке. Я сама направляла пациентов на дообследование, сама подбирала слова, чтобы не напугать, но сказать правду.
Триста сорок пятый — кабинет маммолога.
Я иду по коридору, и каждый шаг отдается в висках глухим, нарастающим стуком.
Вхожу.
— Ева Андреевна, присаживайтесь. — Женщина за столом смотрит на меня с тем особенным, профессиональным сочувствием, которое я сама так часто использовала. — Я получила результаты вашего скрининга. Есть некоторые моменты, требующие уточнения.
