После Измены. Я не умру без твоей любви - Вронская Инна

Я смотрю на телефон. Час. Я могу подождать час. Я ждала тринадцать лет нежности. Подожду еще час.

Я еду в клинику. Вхожу в пустой вестибюль, здороваюсь с охранником. Он удивленно смотрит на меня — Ева Андреевна в такое время, без халата, с мокрыми волосами. Я прохожу мимо, поднимаюсь на третий этаж.

Отделение неврологии. Здесь все знакомо до боли. Каждый кабинет, каждый запах, каждый звук. Здесь я проработала пятнадцать лет. Здесь я встретила Тимура. Здесь я стала его женой. Здесь я ждала его после операций, носила ему кофе в его кабинет, сидела на этом диване в коридоре, проверяя истории болезней, чтобы быть рядом.

Здесь моя жизнь. И здесь она, кажется, заканчивается.

Я подхожу к его кабинету. Свет горит. Я уже поднимаю руку, чтобы постучать, но замираю.

Жалюзи опущены неплотно. Между ламелями — узкая полоска света. Я вижу край стола. Край кресла. И их.

Тимур стоит у стола. Перед ним на коленях — она. Молодая, светловолосая, в расстегнутом халате. Его рука у нее на затылке, пальцы перебирают волосы. Она запрокидывает голову, закрывает глаза, и на ее губах — улыбка блаженства.

Я не слышу звуков. Стекло, бетон, расстояние — они крадут звук, оставляя только картинку. Немое кино. Страшный фильм, в котором я — зритель, а на экране — моя жизнь, которую у меня украли.

Он наклоняется. Целует ее. Долго, глубоко, жадно. Я никогда не видела, чтобы он целовал так. Меня он целовал быстрыми, сухими поцелуями — в лоб, в щеку, в плечо. Как целуют родственницу. Как целуют привычку.

А ее — как воду в пустыне. Как воздух после удушья. Как последнюю женщину на земле.

Я не могу двинуться. Не могу вздохнуть. Стою и смотрю, как игла биопсии входит в мою грудную клетку снова и снова. Только эта игла острее. Она вынимает не клетки — она вынимает душу.

Она говорит что-то, смеется. Тимур улыбается. Он улыбается! Я не видела его улыбки год, два, три. Я забыла, как выглядят его зубы, как собираются морщинки у глаз. Он улыбался мне только на свадьбе. Тринадцать лет назад.

А сейчас улыбается ей.

Она встает. Поправляет халат. Садится на край его стола — того самого стола, за которым он подписывал наши с ним документы, за которым я сидела, ожидая, пока он закончит работу. Садится и обвивает его шею руками. Он наклоняется к ней. Еще один поцелуй.

Я делаю шаг назад. Натыкаюсь спиной на холодную стену. Не чувствую боли. Не чувствую ничего, кроме ледяной пустоты, которая разрастается внутри, вытесняя кровь, воздух, жизнь.

Я должна уйти. Должна развернуться и исчезнуть, пока он не увидел меня. Сохранить остатки достоинства. Унести свою боль в темноту, где никто не увидит, как я разваливаюсь на части.

Но я не ухожу.

Я смотрю, как она поправляет прическу, как соскальзывает со стола, как касается его груди ладонью. Я смотрю, как он берет ее руку, подносит к губам. Я смотрю, как она улыбается.

И тогда он поднимает глаза.

Смотрит прямо на меня. Сквозь щель в жалюзи. Сквозь стекло. Сквозь тринадцать лет моей любви, которую я складывала к его ногам, как дура, как преданная собака, как женщина, которая не знала, что можно быть счастливой иначе.

Он не отдергивает руку. Не отстраняется. Не делает вид, что ничего не было. Он просто смотрит. Спокойно. Равнодушно. Как будто я — случайный свидетель, который зашел не вовремя. Как будто я — не его жена, а медсестра, принесшая истории болезней.

Я открываю дверь.

Она оборачивается. Молодое, красивое лицо. Испуганные глаза. Она узнает меня. Конечно, узнает. Все в этой клинике знают жену заведующего.

— Ева Андреевна… — лепечет она, застегивая халат дрожащими пальцами. — Я… мы…

— Выйди, — говорю я. Голос чужой, не мой. Высокий, тонкий, как леска.

Она смотрит на Тимура. Он кивает. Она выскальзывает за дверь, и мы остаемся вдвоем.

Тишина. Только часы на стене отсчитывают секунды. Только мое сердце бьется где-то в горле, мешая дышать.

— Тимур. — Я произношу его имя, и оно обжигает губы. — Ты… с ней?

Он молчит. Стоит, опершись руками о стол, смотрит в окно. На его лице — ни стыда, ни раскаяния.

— Я не искал интрижки, — говорит он наконец. — Так получилось.

Так получилось. Тринадцать лет брака. Тринадцать лет, когда я ждала его с дежурств, грела ужин, растирала уставшую спину. Тринадцать лет, когда я растворялась в нем, теряла себя, забывала, что у меня есть голос, желания, право на любовь. Итог — «так получилось».

— Ты вообще любил меня когда-нибудь? — спрашиваю я.

Тишина.

Я смотрю на него. На его профиль, четкий, точеный, красивый. На седые волосы у висков. На руки, которые держали сотни жизней. На губы, которые только что целовали другую.

Он молчит.

Секунда. Минута. Вечность.

— Ответь мне, — шепчу я. — Пожалуйста. Я имею право знать. Я имею право хотя бы на это.

Он поворачивается. Смотрит на меня. В его глазах — пустота. Не равнодушие даже, нет. Равнодушие — это когда есть что-то, к чему можно быть равнодушным. А здесь — ничего. Абсолютный ноль.

— Ева, — говорит он. — Ты хочешь поговорить о любви? Сейчас? С твоим диагнозом?

Я замираю.

— Ты знал? — Мой голос срывается. — Ты видел мои анализы? Ты знал, когда отправлял меня в Питер? Знал?

— Я видел твои снимки, — отвечает он спокойно. — Еще неделю назад.

Неделю. Он знает неделю. И ни разу не подошел, не обнял, не сказал: «Не бойся». Он смотрел, как я собираю чемодан, как целую его в щеку на прощание, как обещаю привезти ему питерский кофе. И молчал.

— Почему ты не сказал мне? — Я чувствую, как по щекам текут слезы. Я не плакала у онколога. Не плакала в поезде. А сейчас плачу, и не могу остановиться. — Почему ты позволил мне ехать одной? Почему не был со мной?

— Потому что это ничего не меняет. — Он говорит это так, будто обсуждает погоду. Будто не моя жизнь висит на волоске. — Ева, посмотри правде в глаза. Твой диагноз —рак.. Через год тебя может не стать.

Каждое слово — удар. От человека, которого я любила больше жизни.

— Что ты говоришь? — Я пячусь к двери. — Тимур, что ты говоришь?

— Я говорю то, что ты не хочешь слышать. — Он делает шаг ко мне. Не чтобы обнять. Чтобы добить. — Я видел твои анализы. Тебе жить осталось два понедельника. И ты пришла сюда выяснять, люблю я тебя или нет?

Два понедельника. Он сказал: два понедельника.

У меня останавливается дыхание.

— Ты… ты правда так думаешь? — Я еле шевелю губами. — Ты думаешь, я умру?

— Я думаю, что нужно смотреть фактам в лицо. — Он садится в кресло. Устало потирает переносицу. — Ева, давай без истерики. У тебя есть имущество. Квартира, дача, вклад в банке. Наследство от отца, труды его жизни, его научные работы, которые он тебе оставил. Пока ты еще в состоянии, нужно оформить завещание.

— Завещание? — переспрашиваю я. — На кого?

— На меня. — Он смотрит мне прямо в глаза. — Кому еще? У тебя никого нет. Отца не стало, мать умерла, детей вы не нажили. Все, что есть — мое по закону. Но лучше оформить, чтобы не было проблем.

Я не верю своим ушам. Я стою перед ним, с папкой, в которой лежит мой смертный приговор, а он говорит о квартире. О даче. О вкладе в банке.

— Ты… — Мой голос прерывается. — Ты хочешь, чтобы я написала завещание на тебя?

— Это разумно. — Он пожимает плечами. — Тебе все равно в могилу ничего не забрать. А так я смогу распорядиться наследством твоего отца правильно. Он был великим ученым. Его труды не должны кануть в лету.

В могилу.

Он сказал: в могилу.

Я смотрю на свои руки. На обручальное кольцо.

— Тише, Ева! — шипит он, оглядываясь на дверь. — Все отделение услышит!

И тогда во мне что-то взрывается. Тринадцать лет молчания. Тринадцать лет терпения. Тринадцать лет любви, которую я дарила, не получая ничего взамен. Тринадцать лет иллюзии, что он хороший, просто сдержанный. Тринадцать лет лжи — себе, о нем, о нас.