Восемь домов - Волкова Оксана Андреевна

Из дома вышла женщина с тазом мокрого белья, стала развешивать. Простая, немолодая, в халате поверх домашнего. За ней выбежал мальчишка лет шести, что-то крича, обежал вокруг яблони и скрылся за углом. Женщина прикрикнула — беззлобно, привычно, не отрываясь от белья. Обычное утро. Обычная жизнь, которая идёт в этом доме уже десять лет и ничего не знает о той, что его построила.

Марк смотрел на это, и Алиса видела, как ему больно. Не остро — а той тупой, застарелой болью, которую носят годами и уже почти не замечают, пока не ткнут.

✱ ✱ ✱

Он вернулся к машине, сел, но мотор не завёл. Достал камеру, положил на колени, не снимая. Просто держал.

Алиса посидела с ним рядом, потом не выдержала. Ей надоело смотреть на чужую жизнь из-за деревьев, как вор. Если Ева строила этот дом, если Марк восемь лет к нему шёл — надо подойти, а не подглядывать.

— Я схожу, — сказала она.

— Куда? — Марк вскинулся. — Не надо.

— Я не буду говорить про Еву. Просто спрошу воды. Обычная женщина спросит воды, ничего страшного.

Она вышла раньше, чем он успел возразить.

Дорожка к дому шла между яблонь. Вблизи дом был ещё теплее, чем издалека, — облупленный, обжитой, с геранью на подоконнике и парой резиновых сапог у крыльца. Женщина, развешивавшая бельё, обернулась на скрип калитки, посмотрела без страха, но с вопросом.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Простите. Мы едем мимо, машина… можно воды?

— Отчего же нельзя. — Женщина вытерла руки о халат, ушла в дом и вынесла бутылку, ещё холодную, из холодильника. — Далеко едете?

— Далеко. — Алиса взяла воду. — Хороший у вас дом. Старый?

— Да лет двадцать пять, поди. Мы вторые хозяева. Первая-то хозяйка чудная была, говорят. — Женщина понизила голос, хотя вокруг никого. — Построила и не жила. Так и стоял пустой, пока мы не купили. Соседи сказывали — она вроде и другие дома так строила, по всей области. Настроит и бросит. Больная, что ли. — Она пожала плечами. — А дом хороший. Крепкий. Нам достался за копейки. Дети вон растут.

Алиса кивнула. За спиной женщины, в глубине двора, мальчишка возил палкой в луже, и было в этом столько простого, живого, ничьего, что у неё сжалось горло.

— Спасибо за воду, — сказала она. — У вас правда хорошо.

— Да чего там. Езжайте с богом.

Алиса пошла назад между яблонь. Обернулась один раз: женщина уже забыла про неё, снова вешала бельё, и дом стоял за ней — тёплый, кривоватый, живой. Дом, который Ева бросила как неудачу, а он взял и стал чьим-то домом. Просто потому, что в него пришли и остались.

Она села в машину, поставила бутылку в держатель.

— Ну что, — сказал Марк глухо. — Что она сказала?

— Что первая хозяйка была чудная. Строила и не жила. — Алиса смотрела прямо перед собой. — И что дом хороший. Крепкий. Достался за копейки.

Марк молчал. Желваки ходили под скулами. Восемь лет он носил Еву как незажившую рану — а для чужих людей она была просто «чудная тётка, которая настроит и бросит». Больная, что ли. Дом за копейки.

И вот тут, глядя на его лицо, Алиса перестала жалеть его и разозлилась. Не на женщину. На него.

Потому что чужая женщина за пять минут рассказала ей о Еве больше, чем Марк за три дня. Больная, чудная, строила и бросала — пусть грубо, пусть неправда, но хоть что-то. А он, который знал настоящую Еву, молчал и отгораживался своим вечным «не сейчас».

— Кто она была? — спросила Алиса. — По-настоящему. Не «чудная тётка». Кто?

— Не сейчас.

— Вы всё время говорите «не сейчас».

— Потому что сейчас не время.

— А когда время? — Она повернулась к нему всем телом. — На восьмом доме? Вы открываете коробку на восьмом, говорите про неё на восьмом, — а до тех пор я просто еду рядом и молчу, да? Попутчица, которой можно не объяснять?

Он не ответил, и это её добило.

— Я вам всё рассказала, — сказала она, и голос дрогнул от обиды. — Всё. Про Ника, про мать, как я ночью чуть не сбежала обратно. Я перед вами голая сижу третий день. А вы — стена. Красивая, вежливая стена: чай нальёт, куртку накинет, стакан пододвинет — и молчит. Знаете, что это? Это то же самое, что делал Ник. Он тоже был идеальный. Заботливый. И меня в упор не видел. Я сбежала от одного человека, который меня не видит, — чтобы три дня ехать с другим?

Это было жестоко, и она это знала. Но это было честно, и она устала быть нечестной.

— Вы можете выйти в любой момент, — сказал он глухо. — Я отвезу вас, куда скажете.

— Опять! — Она почти крикнула. — Опять «я отвезу вас». Это не ответ, это дверь, которую вы мне показываете каждый раз, когда я подхожу слишком близко. Вам удобнее отвезти меня, чем сказать одну честную вещь.

Марк молчал. Желваки ходили под скулами.

— Хорошо, — сказала Алиса тихо. Злость вдруг ушла, осталась усталость. — Не говорите. Только тогда высадите меня на трассе. Я не поеду дальше с человеком, который меня не видит.

Она взялась за ручку двери.

— Стойте.

Она замерла.

Марк смотрел не на неё — вперёд, на дорогу, на чужой дом за деревьями. И заговорил — медленно, с трудом, будто каждое слово доставал из глубокого колодца.

✱ ✱ ✱

— Её звали Ева, — сказал он.

Впервые за три дня он произнёс имя. Оно повисло в машине, и Алиса не шевельнулась, боясь спугнуть.

— Я ведь раньше другое снимал, — сказал он неожиданно. — До неё. Свадьбы, детей, людей. Живое. У меня хорошо выходило — говорили, я умею поймать момент, когда человек забывает, что его снимают, и становится настоящим. Я любил это. Лица, руки, как мать смотрит на ребёнка. — Он помолчал. — А потом встретил Еву и восемь лет снимал пустые стены. Странно, да? Был при самом живом человеке, какого знал, — и разучился снимать живое. Потому что она не давала себя поймать. Отворачивалась от объектива, как от меня. И я привык снимать то, что не отворачивается. Дома. Стены. Пустоту. Пустота хотя бы честная — она не притворяется, что впустит.

Он снова замолчал.

— Она строила эти дома всю жизнь. Я вам говорил. Чего я не говорил — что я был при ней. Долго. Дольше всех. — Он усмехнулся, но глаза остались тёмными. — Она не пряталась от чужих, Алиса. Она пряталась от меня. От тех, кто ближе всех. Строила дом, доводила почти до конца — и запиралась в нём. От меня. А я стоял снаружи и стучал.

Он замолчал. Алиса не дышала.

— Знаете, как это было? Каждый раз одинаково. Она находила место, загоралась, звала меня: смотри, вот здесь будет наш дом. Наш. Я верил. Помогал. Таскал, держал, светил фонарём по ночам, когда ей не спалось. И каждый раз, когда дом почти готов, когда уже можно вешать занавески и жить, — с ней что-то делалось. Она замолкала. Смотрела на готовые стены, как на клетку. И в одно утро я просыпался, а её нет. Записки нет. Только новый адрес где-нибудь потом, через месяц. Другой город, другое место, и всё сначала: смотри, вот здесь будет наш дом.

— Восемь раз, — прошептала Алиса.

— Восемь раз. — Он кивнул. — Восемь домов, восемь «наших», восемь запертых дверей. Я всё думал: что со мной не так? Почему её нельзя удержать? Что нужно сделать, каким стать, чтобы она наконец осталась? — Он сжал руль. — Мне в голову не приходило, что дело не во мне. Что она бежала не от меня. Она бежала от самой мысли остаться. Достроить — значило впустить. Впустить — значило, что тебя увидят целиком, со всем, что внутри. А этого она боялась больше всего на свете. Легче было бросить готовый дом и начать пустой, где ещё можно спрятаться за стройкой.

Он посмотрел на чужой дом за деревьями.

— А потом она умерла. Одна. В восьмом доме, которого я тогда ещё не нашёл. — Он наконец повернулся к Алисе, и во взгляде было столько давней, устоявшейся вины, что она отвела глаза. — Мне сообщили через чужих людей. Дали адрес и коробку с вещами. Я приехал — дом заперт, она внутри, восемь лет как. Я опоздал на всю её жизнь. Восемь лет простоял под дверьми — а когда последняя открылась, там уже некого было впускать.

Он отвернулся.