Восемь домов - Волкова Оксана Андреевна

А потом память вернулась и принесла с собой всё остальное.

Она лежала и слушала чужое дыхание с переднего сиденья, и страх начал подниматься.

Он пришёл не сразу, а как вода в лодку — сначала незаметно, потом по щиколотку, потом уже нельзя не замечать. Что она делает. Кто этот человек. Третьи сутки она едет неизвестно куда с мужчиной, которого знает четыре дня, спит в его машине, ест его резиновые сэндвичи. А дома — мать, Ник, платье на дверце шкафа, квартира, кредит, работа, вся её жизнь, аккуратно расставленная по местам, стоит и ждёт. И с каждым часом её всё труднее вернуть на паузу. Ещё день-два — и не отмотаешь. Свадьбу отменят по-настоящему, разошлют гостям, вернут подарки, и мать будет объяснять родне, и Ник будет ходить с лицом обманутого хорошего человека, и всё это уже нельзя будет назвать «я просто испугалась и уехала проветриться».

Пока ещё можно. Вот что стучало в висках. Пока ещё можно всё вернуть. Позвонить, извиниться, приехать к обеду, сказать «сорвалась, прости, предсвадебное». Её примут. Отругают, но примут. Мать любит, когда есть за что прощать.

Она села.

Спальник сполз. В машине было холодно. Алиса нашарила в кармане пальто сим-карту — маленький пластиковый квадратик, который она вынула вчера у второго дома и с тех пор носила отдельно, как вырванный зуб.

Она держала его на ладони и думала: вот сейчас вставлю — и всё вернётся. Не события. Тяжесть. Три дня она прожила невесомой, будто отключили гравитацию: ни звонков, ни расписания, ни чужих ожиданий на плечах. Она забыла, какая это тяжесть, пока её не было. И вот сама тянулась надеть её обратно — потому что невесомость пугала сильнее, чем груз. К грузу она хотя бы привыкла. Она носила его всю жизнь и знала, как под ним стоять.

Так уже было — на крыше, четыре дня назад. И у первого дома. И у второго. Каждый раз она подходила к самому краю свободы, заглядывала вниз и хваталась за перила. Телефон был её перилами. Она то отпускала его, то снова вцеплялась.

Она вставила сим-карту обратно.

Руки делали это сами, а внутри ещё спорили два голоса. Один говорил: не надо, ты знаешь, что будет, зачем. Другой — тот, что победил, — говорил тише и подлее: только посмотрю, сколько их там, только узнаю, ищут ли, живы ли, помнят ли. Как будто ей нужно было доказательство, что она ещё существует для кого-то, — а телефон был единственным зеркалом, где это можно проверить.

Телефон думал долго, будто не верил. Потом экран налился светом — слишком ярким в темноте, — и посыпалось. Пропущенные. Сообщения. Голосовые. Значки лезли один на другой, вибрация била в ладонь короткими злыми толчками, не переставая, и цифры росли на глазах: двадцать, тридцать, сорок один, сорок семь. Она приглушила экран ладонью, чтобы свет не разбудил Марка, и смотрела сквозь пальцы на этот столбик тревоги, который сама за собой оставила.

Сорок семь человеко-попыток вернуть её на место. За три дня. Больше, чем ей звонили за месяц обычной жизни. Странно: пока она была рядом и делала всё как надо, её почти не замечали. Стоило исчезнуть — и оказалось, что она кому-то очень нужна. Не она сама, поняла Алиса. Нужно было, чтобы всё вернулось на свои места. А её место было пустым, и пустота эта у всех была на виду, как выломанный зуб в ровном ряду.

Больше всего было от матери. Меньше — от Ника, но его короче и страшнее: не «где ты», а «когда вернёшься». Он не сомневался, что вернётся. Он ждал, как ждут поезд по расписанию — с лёгким раздражением на опоздание, но без тени сомнения, что поезд придёт.

Алиса открыла переписку с матерью. Пальцы дрожали. Она набрала: «Мама. Мне очень страшно. Я, кажется, всё сломала».

Отправила — и сама испугалась, как быстро. Как легко было снова стать той, что просит.

Ответ пришёл почти сразу. Мать не спала.

«Слишком поздно бояться, Алиса. Ты сделала это со всеми нами. Твой поезд ушёл. Раз ты выбрала этот путь — иди до конца. Домой можешь не торопиться, тебя тут уже похоронили».

Алиса перечитала два раза.

«Тебя тут уже похоронили». Не «мы волнуемся». Не «вернись, разберёмся». А — ты для нас уже умерла, и это ты виновата.

Она сидела с телефоном в руках и ждала, что станет ещё страшнее. Всю жизнь мать умела одним словом вернуть её на место — «не подведи», «хотя бы сегодня», «ты вечно всё портишь». Одно сообщение — и Алиса обычно уже бежала исправлять, извиняться, быть хорошей. Механизм был отлажен годами: мать нажимала, Алиса складывалась.

Она ждала, что сложится и сейчас. Но не сложилась.

Случилось другое: страх вдруг отступил, будто мать этим сообщением сама закрыла за ней дверь, которую Алиса всё это время боялась закрыть своими руками. Не пустят обратно. Похоронили. Значит, и решать уже нечего — решили за неё, как всегда решали за неё всё. Только на этот раз их решение работало ей на свободу.

Она вдруг поняла простую вещь, от которой стало и легче, и страшнее сразу: она рвалась вернуться не к людям. Она рвалась вернуться к привычке. К знакомой тяжести, к расписанному дню, к жизни, где не надо выбирать, потому что всё выбрано. Там, куда она хотела назад, её самой не было — было её место, аккуратно очерченное, как контур тела на асфальте. Место было. Её — нет.

✱ ✱ ✱

Она всё-таки написала Нику. Не чтобы вернуться. Чтобы проверить себя — вдруг там, у него, осталось хоть что-то живое, ради чего стоило бы.

«Ник. Я не нервничаю. Я не заболела. Мне просто нельзя за тебя замуж. Прости».

Три точки появились сразу — он печатал. Исчезли. Появились снова. Ответ пришёл не тот, которого она боялась, а тот, которого боялась ещё больше:

«Ты устала и накрутила себя. Это бывает перед свадьбой, я читал. Ничего страшного не случилось. Возвращайся, отдохнёшь, и всё пройдёт. Я уже перенёс регистрацию на неделю. Никто ничего не узнает».

Алиса опустила телефон на колени.

Через минуту он зазвонил.

Она вылезла из машины, чтобы не разбудить Марка, отошла шагов на двадцать в поле и взяла.

— Не спишь, — сказал Ник вместо здравствуйте.

— Не сплю.

— Я тоже. — Голос был спокойный и немного сонный. — Ты где вообще?

— Это неважно.

— Ладно. — Он не стал настаивать. — Слушай, ты поела сегодня?

Алиса стояла в мокрой траве, в чужом свитере, в трёхстах километрах от дома.

— Что? — сказала она.

— Поела, спрашиваю. Ты когда не ешь, у тебя всегда всё валится.

— Ник, я тебе написала, что не могу за тебя замуж.

— Я прочитал.

— И?

— И я тебе ответил, — сказал он. — Я перенёс на неделю. Отдохнёшь — поговорим.

— Я не хочу переносить. Я хочу отменить.

Пауза была секунды две.

— Хорошо, — сказал Ник. — Давай отменим.

Алиса замолчала.

Она стояла посреди поля с телефоном у уха и не понимала, что произошло.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — сказал он. — Отменяем. Я завтра позвоню в ресторан, они вернут семьдесят процентов. С ведущим сложнее, но там небольшая сумма. Твоей маме скажу сам, чтобы ты не объяснялась.

— Ник…

— Платье оставим, — продолжал он. — Платье в любом случае не вернуть, а тебе оно идёт. Наденешь потом.

— Куда потом?

— Ну когда мы это сделаем, — сказал Ник. — Осенью, я думаю. Осенью удобнее, у меня объект закроется.

Алиса стояла в траве.

— Я сказала «отменить», — сказала она.

— Так я и отменяю, — сказал он с лёгким недоумением. — Алис, ты меня извини, но ты сейчас говоришь так, будто я с тобой спорю. Я с тобой не спорю. Я всё делаю, как ты просишь.

И это была правда.

Он действительно всё делал, как она просила.

— Мне нужно идти, — сказала она.

— Иди. — Он помолчал. — Ты только поешь там что-нибудь.

Он положил трубку первым, потому что он всегда клал трубку первым, и это было не хамство, а привычка человека, у которого разговор заканчивается тогда, когда всё сказано.

✱ ✱ ✱

Алиса стояла в поле.

Трава была мокрая, кроссовки промокли сразу, и она этого не заметила.

С ним нельзя было даже поссориться.