Мой персональный ад - Благосклонная Ядвига "Bambie"

Бесит. Еще и эта — сидит, моргает своим невинными глазами! Как будто вчера родилась, ей богу!

Впрочем, это ж Серебрянская. Девочка-пай, мамина радость и папина гордость. Она в такие места, как нелегальные гонки, не ходит.

Клянусь, когда я ее увидел, то подумал, что глюки. А это, отказывается, Соколовского «приколы». Мудачье.

Проблема в том, что мы очень тесно с Димоном связаны. Кровно, в буквальном смысле. Он — мой двоюродный брат. И только по этой досадной причине я не впечатал его мордой в капот.

И снова эта Серебрянская. В нужное время. В нужном месте.

Я рассекаю через толпу в поисках Ростовой, когда замечаю блондинку в компании таких же туповатых прилипал, как и она сама. Я с ней переспал всего несколько раз, а избавиться уже несколько месяцев не могу.

Ростова смеется, накручивает волосы на палец, красуется, как будто ничего не случилось. Нагадила и свалила.

Я подхожу вплотную и резко разворачиваю ее к себе за плечо. Девушка вскидывает на меня глаза — накрашенные, довольные, абсолютно отбитые.

— Телефон где? — рявкаю. Глухо. Без эмоций.

— Какой телефон, масик? — пропевает, слащаво улыбаясь. — Зачем тебе он, когда есть я?

Скулы сводит от этого бездарного кокетства. Она серьезно думает, что на это можно клюнуть дважды?

— Тебе понравился наш сюрприз?

Ах ты, дрянь!

Я резко поднимаю руку и сжимаю ее лицо — пальцы впиваются в щеки, как тиски.

— Послушай, ты… — шиплю прямо в лицо. — Еще раз я увижу, что ты доебываешься до Серебрянской — я тебя в пыль сотру.

Ростова пытается вырваться, но я держу крепко.

— Ты делаешь мне больно… — сипит. — Перестань!

— А сделаю еще больнее, — рычу, чувствуя, как напрягается каждая мышца. — Телефон. Где, я спрашиваю?

Она всхлипывает, по-настоящему. Но мне плевать.

— В бардачке у Соколовского… — выдыхает, как будто сдается.

Я резко отпускаю. Девушка хватается за лицо, отшатнувшись, глаза полные слез — скорее от обиды, чем боли.

Не до нее.

Я уже осматриваю трассу. Где эта чертова тачка?

Ее еет.

Черт.

— Блять, — рву воздух. — Свалил уже.

Резкий вой сирены разрывает воздух — сначала одна, потом еще. Мигалки вспыхивают на горизонте синим и красным, и я в тот же миг понимаю: менты приехали.

— Вот, черт!

Толпа замирает на долю секунды, а потом начинается хаос. Паника, как по команде. Кто-то орет, кто-то кидается к машинам, кто-то вываливается в пыль — и в ту же секунду уже ревет мотор. Все хотят смыться.

Я разворачиваюсь и со всех ног бросаюсь к своей тачке, отталкивая плечом какого-то оболтуса. Еще не хватало спалиться!

Добегаю, рывком открываю дверь и сажусь на водительское. Элла в салоне — глаза огромные, а лицо белее асфальта.

— Поехали, — рявкаю, заводя двигатель. Мотор взрывается, как пуля в патроннике.

Даю по газам, машина срывается вперед — и бах!

— Черт! — ору, вжимая тормоз до пола.

Перед капотом — полицейская машина. С мигалками. С офицерами, уже выходящими с фонариками и рациями.

— Сука! — со злостью ударяю по рулю. От злости, от бессилия. От понимания того, что в ловушке.

Рядом Элла сжимается в кресле, дрожит, как оголенный провод. Поворачивает ко мне лицо и почти шепотом выдавливает:

— Что теперь будет?..

Я молчу секунду. Жесткую, долгую, холодную.

Смотрю вперед. На ментов.

На то, как один уже стучит по капоту, и другой приближается к двери.

— Пиздец полный будет, — мрачно выдыхаю. — Приехали, Серебрянская.

Нас выводят из машины, как преступников. Под конвоем. Элла рядом — лицо бледное, губы поджаты, а глаза стеклянные.

Я же просто молчу. Потому что реально уже ничего не изменить.

Через полчаса мы в полной жопе. То есть, в участке, где неистово воняет потом, дешевым табаком и… дерьмом.

Камера. В углу кто-то громко икнул, где-то дальше — шевелится грязная куча тряпья. Элла делает шаг назад, вжимаясь в стену. Ловлю на себе ее взгляд — злой, колючий, точно лезвие.

— Это из-за тебя все! — срывается она почти в слезы. — Из-за тебя у меня теперь проблемы! А если меня отчислят?!

— Угомонись, Серебрянская, — откидываюсь на лавку, устало разминая шею. — Не я тебя на эти гонки притащил.

— Нет?! — шипит, наставляя на меня палец. — Не ты?! Но это твои дружки! ТВОИ!

— Потише можно? — кашляет кто-то сбоку, и я поворачиваю голову. Бомж с мешками под глазами и перегаром, смотрит недовольно. — Тут вообще-то люди спят.

Охуенный вечерок.

Элла раздраженно выдыхает, отворачивается, прижимаясь лбом к холодной решетке.

— Прекрасно, — бросаю, — теперь ты познакомилась с низами общества. Расширяй кругозор, Серебрянская.

— Да пошел ты! — рявкает, резко оборачиваясь. — Это для тебя не конец света! У тебя папочка — депутат, деньги куры не клюют. А у меня?! У меня университет и стипендия! Ты вообще понимаешь, что будет, если меня отчислят?!

— Не отчислят, — отрезаю. — Я все улажу.

Она смеется — нервно, с надрывом.

— Улажу, — передразнивает. — Конечно. Чернов все уладит, как всегда. Только в твоей жизни это работает. А в моей — за каждую мелочь приходится платить.

Вот поэтому я не имею дел с женщинами, черт побери! Мы с ней чисто из-за стечений обстоятельств, но мой мозг уже просверлен.

Сбоку где-то хлопает дверь, а затем громкий голос объявляет:

— Чернова ко мне!

Элла впивается в меня ненавидящим взглядом и ядовито цедит:

— Видишь, папочка уже о тебе позаботился.

Это не папочка, а моя фамилия. Но какой смысл ее переубеждать? В ее картине мира абсолютная несправедливость, что мир делится на богатых и бедных. Только не моя вина в том, что я родился в такой семье. И, всегда стоит помнить, что у всех свои скелеты в шкафу.

Глава 16

Элла

Это просто КАТАСТРОФА.

Я в кутузке. В ЧЕРТОВОЙ КУТУЗКЕ.

Отличный вечер, правда? Воскресенье, между прочим. Я должна была сидеть дома, в пижаме, учить лекции и пить чай с мятой! А не… тут!

Если это дойдет до университета — все. Бюджет улетит, как фантик на ветру. Попрут, как нагадившую кошку. А платную основу оплачивать нечем, у нас и так каждый рубль на счету.

Да, я паникую. Сильно. Знаете, что еще? У меня абсолютно нет морального ресурса сейчас делать вид, будто все нормально.

Для этих мажоров, как Чернов и его тупорылых дружков, нелегальные гонки — это игра. Пустяк. Веселуха. Адреналинчик.

А для меня — РЕАЛЬНО КОНЕЦ.

Я зло пыхчу, пытаясь принять удобное положение у стены. Решетка давит, обшарпанные стены давят, а от запаха здесь хочется повеситься.

И тут… открывается дверь.

Внутрь заводят несколько женщин.

И я понимаю — веселуха только начинается.

Полицейский сухо бросает:

— Заходим, дамочки. Не стесняемся, располагаемся.

Одна из женщин, лет под сорок, в красных лаковых сапогах, с черными, как смоль, волосами, выпячивает грудь и с вызовом кидает:

— Лейтенантик, сейчас сюда придет мой адвокат и всю вашу шарашкину контору раком поставит.

Полицейский флегматично отвечает:

— Гражданка Коваленко, мне это воспринимать как угрозу?

Та фыркает, кидает на меня прищуренный взгляд и, выгнув бровь, с деланным удивлением спрашивает:

— А ты кто такая? Не помню тебя на наших участках…

Эм-м, что, простите? Какие еще участки?

У меня глаза, кажется, реально становятся размером с блюдце. Они что, решили, что я… из их тусовки?

Полицейский помогает «расставить акценты»:

— Гражданка Серебрянская задержана на нелегальных гонках.

Женщина с сапогами хмыкает и смеривает меня с ног до головы придирчивым взглядом.

— Ну мордашка ничего такая. И фигурка ладненькая, — заявляет и подмигивает. — Если нужна работа — обращайся.

Нервный смешок вырывается сам по себе:

— Спасибо, пока учусь.

— У нас тоже многие «учатся», — хмыкает она. — А потом бросают. К нам идут. Деньги реальные.