Пройдя почти все этажи, он снова вернулся в актовый зал. Это место в нашей школе было универсальным: и столовая, и сцена, и зал для дискотек. По праздникам здесь убирали столы, выставляли скамейки, и воздух пропитывался запахом дешёвого парфюма и ожиданием чуда.
Грэгй вошёл в этот абсолютно пустой зал и медленно поднялся на сцену. Он присел на самый край, свесив ноги вниз.
За большими окнами солнце начало медленно истекать персиковым цветом. Наступал вечер.
Пустой взгляд Грэга блуждал по залу, оживляя в пустоте фантомы прошлой жизни. Он понимал, как много дров наломал. И большинство воспоминаний сейчас жгли его изнутри.
Грэг резко встряхнул головой, вырываясь из плена воспоминаний. Он огляделся вокруг. Взгляд зацепился за старую, обитую дерматином дверь школьной кладовой, где Аристарх Викторович обычно хранил инструменты. По бокам сцены высились тяжелые, пыльные колонки. На крайней скамейке у стены одиноко лежал побитый микрофон.
Грэг решительно шагнул за кулисы. Спустя минуту он вернулся, волоча в руках мотки коммутационных проводов. Он быстро подключил колонки, протянул кабель к микрофону, а затем выудил со склада старую акустическую гитару.
Щелкнул тумблер усилителя. Грэг легонько постучал пальцем по мембране микрофона. По пустому залу прокатился неприятный грохот, заставивший задрожать оконные стекла. Поставив прямо посреди сцены ободранный стул, Грэг уселся на него, поудобнее перехватив гриф гитары. Подвинул ближе наклоненную стойку. Затем вытащил телефон и нажал на воспроизведение — из динамиков полилась минусовка.
Грэг прикрыл глаза. И запел.
«Падение в огонь»
Эти стены помнят нас совсем другими,
До того, как мы стали для мира чужими.
Я бежал от себя, я искал свой карниз
И смотрел, как моя жизнь срывается вниз.
Я глушил этот гул, пробивая финал,
И в угаре побед всё потерял!
Пусть кричат за спиной, что я всё проиграл,
Что я сам свою жизнь без оглядки ломал.
Но я сделал свой выбор, себе не соврав —
Я вернулся сюда, всё с нуля начав!
Смотри, как я падаю в этот огонь!
Без страховки, без скидок на прежнюю боль!
Пусть рушится всё, пусть ломаются правила —
Я вернулся за тем, что нам жизнь оставила!
Я срываюсь со стен, я иду за тобой,
Потому что я здесь, потому что живой!
Я стою на краю пред пустыми рядами,
Слышишь, эти стены снова замерли с нами.
Я не буду искать оправданий, причин,
В этом зале пустом оставаясь один.
Каждый мой шрам — это выбор мой,
И я здесь до конца, потому что живой!
Мне не нужно авансов и правильных слов,
Я сдираю замки с этих старых долгов!
Если это падение — мой главный полёт,
Я иду до конца, и пусть мир подождёт!
Смотри, как я падаю в этот огонь!
Без страховки, без скидок на прежнюю боль!
Пусть рушится всё, пусть ломаются правила —
Я вернулся за тем, что нам жизнь оставила!
Я срываюсь со стен, я иду за тобой,
Потому что я здесь, потому что живой!
Я вернулся…
На первом этаже, услышав глухой стук и гул из колонок, мы все как один переглянулись.
— Пойдёмте посмотрим? — негромко предложила Света.
Ребята молча кивнули.
Когда мы бесшумно поднимались по ступеням лестницы, до нас долетел голос. Изумительный, чистый, с той самой надрывной хрипотцой. Вживую этот звук ощущался совершенно иначе — он проникал под кожу, вибрировал где-то в груди, становясь частью твоей собственной жизни.
— Это он?.. — едва слышно выдохнула Света, коснувшись моего плеча.
— Не знаю, — так же тихо ответил я.
Мы осторожно приоткрыли дверь и просочились в актовый зал, стараясь не выдать ни звука. То, что мы увидели на сцене, лишило нас дара речи.
Грэг сидел на стуле, прямо напротив наклоненного микрофона, а за большими окнами оседал персиковый закат. С каждым произнесённым словом и хриплым аккордом он, казалось, всё глубже уходил в какой-то свой, иллюзорный мир. Мы замерли у входа, и я мог только догадываться, что он переживал в эту минуту. Мне казалось, будто из пустоты зала на него смотрят фантомы всех тех, кого он когда-то предал, обидел или оставил позади.
Но главное — я был уверен, что прямо там, в пустом третьем ряду, ему мерещилась она. Его Ласточка. Что она смотрит на него своими невероятными каре-зелёными глазами, отдавая всю себя, всю свою прежнюю, чистую искренность.
Я чувствовал: ради этого взгляда Грэг и сейчас был готов абсолютно на всё. Пойти против закона, взбунтоваться против целого мира, бросить вызов самим богам и отдать собственную плоть на растерзание. Похоже, только там, в этом призрачном отражении прошлых лет, оставалось спасение для его израненной души — души, пробитой старыми ошибками, заставлявшими сердце кровоточить беззвучными слезами.
От того циничного, развязного и наглого Грэга, который последние три часа паясничал перед нами, не осталось абсолютно ничего. Сейчас на сцене сидел человек, до самого основания пронизанный оголённой болью. У него был невероятный голос. Он пел с закрытыми глазами, бережно перебирая струны, будто представлял, что сцена вовсе не пуста. Будто он пел для кого-то конкретного, кто стоял прямо перед ним.
Я быстро огляделся. Парни стояли, забыв закрыть рты, девчонки заворожённо хлопали ресницами, боясь упустить хоть один его жест.
