Иду по бесконечному коридору. Шаги отдаются в звенящей тишине гулким эхом, словно по дну глубокого, тёмного колодца.
Поднимаюсь к себе в спальню. Закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Занавески ещё не задёрнуты. За огромным панорамным окном зажигает огни вечерний город. Мириады огней, целая вселенная, живущая своей жизнью. А я стою одна в центре огромной, идеальной, абсолютно пустой крепости. И понимаю, что не сообщение становится началом конца. Оно лишь факт. Давно вынесенный приговор. Я лишь случайно наткнулась на него, как на острый угол мебели в собственном доме.
Тишина после этого становится совсем другой. Звенящей. В её звоне я слышу первый, едва различимый хруст моего идеального мира. Тонкий, как треск лопнувшей нити жемчужного ожерелья. Жемчуг летит в разные стороны, закатывается в углы, в места, где темно и не видно солнца. Вопрос заставляющий неметь мозг: можно и нужно ли собирать его в одно целое?
Глава 2
Виктория
Вечер. Я стою перед зеркалом в гардеробной. Пытаюсь застегнуть платиновую нить браслета на запястье. Пальцы не слушаются, дрожат. Тонкая застёжка снова выскальзывает из зажима. Сегодня наша годовщина. Двадцать лет официального брака. Фарфоровая свадьба. Мирон заказал столик в самом пафосном ресторане города, куда невозможно попасть без брони за полгода. Он прислал мне новое платье – струящийся стальной шёлк, который облегает фигуру, как вторая кожа. Оно прекрасно. Я прекрасна в нём. Высокая, подтянутая, с укладкой, которую час делал стилист, с макияжем, подчёркивающим скулы и губы. Со стороны – идеальная картинка. Изнутри – пустота, обтянутая шёлком.
Я слышу, как внизу хлопает дверь лифта. Это он. Его тяжёлые, уверенные шаги разносятся по мрамору холла. Он дома раньше обычного. Для такого события он нашёл время.
Я делаю последний вздох, ловлю в зеркале отражение женщины, которой должна быть, и выхожу к нему. Мирон стоит у большого панорамного окна, спиной ко мне, смотрит на огни города. Он в идеально сидящем смокинге. Седеющие виски аккуратно подстрижены. Он оборачивается. Его взгляд скользит по мне – оценивающий, деловой. Как будто осматривает новый актив.
– Ты готова? – голос ровный, без эмоций. Ни тени восхищения в серых глазах. Ни улыбки. – Машина уже подана.
– Мирон, – я делаю шаг к нему. – Может, сначала выпьем по бокалу шампанского? Только мы. Дети приготовили для нас небольшой концерт.
Он смотрит на часы. Дорогие, швейцарские, тикающие на широком запястье.
– Виктория, у меня нет на это времени. Ужин на восемь. После ужина – важный звонок с Гонконгом. Мы должны быть точны.
В горле комок. Гонконг. В девять вечера в день нашей годовщины.
– Но дети ждали… Лиза весь день репетировала стихотворение.
– Перенесём на завтра, – он отмахивается, доставая смартфон, чтобы проверить сообщения. – Завтра утром я буду свободен.
«Завтра». Это слово звучит как приговор. Как отложенная казнь. Сколько уже этих «завтра»? Завтра сходим в кино. Завтра поговорим. Завтра обсудим отпуск. Его «завтра» никогда не наступает.
– Мирон, нам нужно поговорить, – звучит тише, чем я хотела. Почти шёпотом.
Он отрывает взгляд от экрана, смотрит на меня с лёгким раздражением.
– Сейчас? Серьёзно? Мы опаздываем.
– Да. Сейчас. Это важно.
Он тяжело вздыхает, откладывает телефон на консоль.
– Хорошо. Говори. У тебя есть три минуты.
Я замираю. Что можно сказать за три минуты? Что я задыхаюсь в нашем идеальном доме? Что мне не хватает его взгляда, его внимания? Что я подозреваю его в измене? Нет. Не это. Не сейчас.
– Что с тобой происходит? – выдыхаю я. – Ты стал совсем другим. Отдалённым. Мы живём как соседи по роскошной гостинице.
Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тепла, ни раскаяния. Только холодная расчётливость.
– У меня сложный период, Виктория. Ты не ребёнок, чтоб не понимать. Компания, кризис, переговоры. У меня нет времени на лирику. Я обеспечиваю нашу семью достойной жизнью. Всем, что у вас есть. Разве этого мало?
– Мне мало тебя, – срывается с губ. – Нам мало тебя. Дети перестали тебя видеть.
– Завтра, – он снова произносит это слово, отрезая все возражения. – Завтра утром мы всё обсудим. Спокойно, без истерик. А сейчас… давай не портить вечер. Ты знаешь, я ненавижу сцены.
Он берет телефон, поправляет манжеты смокинга и направляется к лифту, уверенный, что разговор исчерпан. Что каждое сказанное им слово – закон. Я остаюсь стоять посреди огромной гостиной, в дорогом платье, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Сцена не состоялась. Истерики не было. Очередная тихая капитуляция.
Мы едем в ресторан в гробовом молчании. Он просматривает документы на планшете. Я смотрю в окно на мелькающие огни. Ужин проходит так же безупречно и холодно. Он говорит с сомелье о вине. Делает мне тонкий комплимент по поводу платья, чтобы поддержать видимость общения. Отвлекается на звонки. Я ем устрицы, кажущиеся мне безвкусными. Чувствую на себе взгляды других гостей. Они смотрят на красивую пару. На успешного мужа и ухоженную жену. И видят сказку. А я чувствую лёд.
Возвращаемся домой ближе к полуночи. Мирон бросает мне, в задумчивости ступая на лестницу:
– Я сегодня очень устал и поздно лягу спать… – Шагает назад. – Уйду в гостевые комнаты, чтоб тебе не мешать.
Согласно киваю. Плетусь наверх по широким ступеням.
– Хорошо. Спокойной ночи.
На секунду смыкаю веки. Вот и спальни у нас становятся разными.
Он сразу идёт в кабинет – сделать тот самый «важный звонок с Гонконгом». Я в спальню. Скидываю ненавистное платье. Смываю с лица макияж. Надеваю удобный мягкий халат. Не могу уснуть. Тревога – живая, колючая, сжимает горло. Это не предчувствие. Я знаю, что что-то не так, очень давно и очень сильно не так.
Спускаюсь на кухню за водой. Дом погружен в сон. Только дежурный светильник освещает огромное пространство. Прохожу мимо его кабинета. Дверь приоткрыта, свет внутри выключен. Значит, звонок закончился, и он, вероятно, уже ушёл в спальню. Мы разминулись.
И тут я вспоминаю. Его старый планшет. Тот, что я видела днём. Он должен всё ещё лежать в ящике стола. Мысли бомбардируют голову: «А вдруг он его заблокировал? А вдруг стёр всё?» Жгучее, неконтролируемое любопытство гонит меня вперёд. Я захожу в кабинет, залитый лунным светом. Сажусь в его кресло. Открываю тот самый ящик. Планшет на месте.
Достаю его. Прикасаюсь пальцем к тёмному экрану. Он загорается. И снова – нет пароля. Нет защиты. Похоже, Мирон меня не боится. Словно я не вхожу в число тех, от кого стоит что-то скрывать.
Листаю экран. Корпоративные приложения, биржевые сводки. Рука сама тянется к иконке мессенджера. Открываю его. История чатов. Верхний диалог. Всё то же имя – «К.Л.». Сердце замирает. Я прокручиваю вверх. Сообщения не удалены. Их не так много. Они короткие. Сначала деловые. Потом тон меняется.
Он: «Как прошла презентация?»
Она: «Скучаю. Жду нашей встречи».
Сообщение от сегодняшнего утра. То, что я уже видела. Я листаю выше, датированное двумя неделями назад.
Он: «Ты прекрасно выглядела сегодня вечером».
Она: «Спасибо. Ты тоже. Жаль, нельзя было подойти».
Ещё выше. Поздняя ночь.
Она: «Не спится. Думаю о тебе».
Он: «Я тоже. Завтра позвоню».
Каждое слово – как удар тонким лезвием по живому. Они точные, аккуратные. В них нет панибратства, ничего лишнего. Но в каждой фразе – нежность. Та, которой мне так не хватает в последнее время. Нежность, которую он больше не дарит мне, но находит время писать ей поздно ночью. Находит слова, чтобы сказать, что она прекрасно выглядит. Он ждёт их встреч.
Я сижу в его кресле, в темноте кабинета, и держу в руках маленький экран, на котором горит доказательство моего краха. Во мне нет ярости. Нет желания крушить всё вокруг. Есть только всепоглощающая, леденящая пустота. Я как будто проваливаюсь в чёрную ледяную воду и медленно иду ко дну. Не плачу. Слёз нет. Есть тихий, беззвучный крик где-то глубоко внутри.
