Анастасия.
Я не знаю её фамилии. Но я её запомню. Я уже запомнила каждую чёрточку её лица. И свой главный вопрос: как долго? Как долго это длится?
И второй вопрос: а он знает, что она мне написала?
Но третий вопрос — самый страшный — я даже не хочу формулировать. Он сидит где-то в животе, рядом с маленьким сердцем, и пульсирует болью:
Что мне теперь делать?
Я закрываю глаза. Прижимаю ладони к животу. К тому месту, где внутри меня — жизнь.
И шепчу:
— Прости меня, маленький. Прости, что ты родился в такой хаос.
Сентябрьский ветер раскачивает деревья на обочине. Кленовые листья падают на капот моего черного «Мерседеса». Они красные. Как кровь. Как закат. Как то, во что превратилась моя жизнь за одну секунду.
Я открываю глаза.
Телефон снова загорается. Новое сообщение. От того же номера.
Я не хочу его читать. Но пальцы сами тянутся.
«Вы не против, если я рожу в феврале? Кажется, ваш муж хочет присутствовать. Он так трогательно относится к этому ребенку. Не то что к вашим девочкам. Но вы и сами это знаете, правда?»
Мир исчезает.
Остается только этот экран. Эти слова. И тиканье часов на панели — 18:47.
За сорок минут до того, как я должна была накрыть праздничный ужин.
Глава 2. Марья Ивановна (няня девочек)
Марья Ивановна — или, как её называли девочки, «Маняня» — сидела на кухне в доме Багрянцевых и чистила картошку. Ей было шестьдесят два года, из них одиннадцать она работала в этой семье. Она знала Веру с пеленок, Надю — с первого крика, Любу — с той самой минуты, когда Ирину привезли из роддома.
И она знала Святослава.
Маняня вообще много знала. Например, она знала, что у Святослава бывают «поздние совещания» три раза в неделю, и что после этих совещаний он пахнет не кожей и бумагой, а чужими духами. Она знала, что Ирина спит в одиночестве по субботам, потому что муж «ездит на рыбалку» — хотя удочек у него никогда не было. Она знала, что Ирина плачет в ванной, когда думает, что никто не слышит.
Маняня всё это знала. И молчала. Потому что не её дело. Она — няня, а не семейный психолог.
Но сегодня что-то было не так.
Она смотрела в окно на сад, где кружились красные листья, и ждала Ирину. Хозяйка должна была вернуться от гинеколога. Маняня знала про ЭКО, про все попытки, про то, как Ирина надеялась на мальчика.
— Бедная, — вздохнула Маняня вслух. — Родить четвертого в ее возрасте... и ради кого? Ради мужа, который... — она не договорила, потому что в кухню влетела Люба.
— Маняня, а почему у тебя картошка плачет?
— Это не картошка, Любаша, это я плачу.
— А почему ты плачешь?
Маняня вытерла глаза фартуком. Картошка и правда была ни при чем.
— Так, солнышко. Глаза режет от лука.
— Но ты чистишь картошку, — Люба нахмурилась. В свои четыре года она была детективом почище Эркюля Пуаро.
— И лук был. Раньше. Ты просто не видела.
Люба подозрительно посмотрела на Маняню, потом на картошку, потом снова на Маняню.
— А мама скоро придет?
— Скоро, ласточка. Скоро.
Маняня снова посмотрела в окно. Черный «Мерседес» не появлялся.
Она думала о том, что скажет Ирине, когда та вернется. Поздравит? Или просто обнимет? Маняня не умела говорить красивых слов. Она умела только одно — быть рядом.
Иногда этого достаточно.
А иногда — нет.
Она положила очищенную картошку в кастрюлю с водой. Картошка булькнула, выпустила пузыри. Маняня посмотрела на неё и подумала: «Господи, дай ей сил. И дай ей мальчика. Хотя бы одного. Хотя бы для того, чтобы этот...» — она снова не договорила, но на этот раз потому, что услышала, как открываются ворота гаража.
Черный «Мерседес» заехал в гараж. Ирина вернулась.
Маняня вышла в прихожую встречать.
И сразу поняла: что-то случилось.
Ирина была бледна, как полотно. Глаза красные. Она прошла мимо Маняни, как сквозь пустоту, и поднялась наверх.
Маняня не пошла за ней. Она знала: когда человек хочет побыть один, не надо лезть.
Она вернулась на кухню, достала из шкафа старую икону Казанской Божией Матери — ту, что привезла из своей деревни двадцать лет назад — и прошептала:
— Господи, помоги ей. Помоги нам всем.
Икона молчала. Но Маняня чувствовала: её молитву услышали.
Она поставила картошку вариться.
И начала готовить ужин. Тот самый, который Ирина должна была готовить.
Потому что Маняня всегда знала, когда хозяйка не в силах.
Глава 3. Вера
Вера сидела в своей комнате на втором этаже и делала вид, что учит английские неправильные глаголы. На самом деле она слушала.
Она всегда слушала. Это было её суперспособностью — слышать то, что другие говорили шепотом. Например, она слышала, как папа говорил по телефону на прошлой неделе: «Нет, Настя, я не могу приехать сегодня. Ирина что-то подозревает». А потом: «Да, я люблю тебя. И сына. Конечно, люблю».
Вере было десять лет. Она уже знала, что такое измена. Не по книжкам — по жизни.
Она слышала, как мама плакала в ванной. Как папа уезжал по ночам. Как Маняня вздыхала на кухне: «Ох, не к добру это, не к добру».
Вера закрыла учебник. Английские глаголы могли подождать. В доме происходило что-то важное.
Она вышла в коридор и увидела, как мама поднимается по лестнице. Бледная, с красными глазами. Вера хотела окликнуть её, но передумала. Мама зашла в спальню и закрыла дверь.
Вера прислонилась ухом к замочной скважине.
Тишина. Потом — всхлипы.
Мама плакала.
Вера отошла от двери. Села на пол в коридоре, обхватила колени руками. Ей было страшно. Не за себя. За маму.
Она вспомнила, как папа в последний раз был с ними на выходных. Он сидел за ужином, смотрел в телефон и улыбался. Не им — телефону. Вера заглянула через плечо — экран погас, но она успела увидеть имя: «Настюша».
Настюша.
Вера ненавидела это имя. Она даже не знала, кто это, но уже ненавидела.
Внизу хлопнула дверь. Папа пришел. Вера слышала его шаги, его голос: «Ир? Я дома». Потом тишина. Потом мамин голос: «Пройдем в гостиную».
Вера спустилась на несколько ступенек, чтобы лучше слышать. Она знала, что подслушивать нехорошо. Но иногда хорошее и плохое меняются местами.
Она слышала, как мама сказала: «Я беременна». И как папа замолчал. Она слышала, как мама сказала: «Я знаю про Анастасию». И как папа заплакал.
Вера никогда не слышала, чтобы папа плакал.
Она медленно поднялась к себе в комнату, закрыла дверь, села на кровать.
И заплакала сама.
Не потому, что ей было жалко папу. А потому, что она вдруг поняла: её семья рассыпается. Как песочный замок на берегу моря — волна пришла, и нет ничего.
Она взяла с полки старого плюшевого мишку — того, что ей подарил папа, когда она пошла в первый класс. Мишка был лысый, с оторванной лапой, но Вера его любила.
— Что же теперь будет? — спросила она у мишки.
Мишка молчал. У него не было ответа.
Вера положила его обратно на полку, легла на кровать и уставилась в потолок.
Она вдруг поняла: больше никто не защитит маму. И сестер. И её саму.
Взрослые сломались.
Теперь придется быть взрослой ей.
Глава 4. Надя
Надя сидела на полу в гостиной и рисовала радугу. Она всегда рисовала радугу, когда была счастлива или когда боялась. Сегодня она боялась.
Ей было шесть лет. Она не понимала, почему мама пришла с красными глазами. Не понимала, почему папа так странно смотрит. Не понимала, почему Вера убежала наверх и не зовет её играть.
Но она чувствовала.
Надя вообще многое чувствовала. Она могла войти в комнату и сразу понять, кто ссорился, а кто мирился. Могла посмотреть на человека и сказать, грустно ему или весело. Мама называла это «эмпатией». Папа называл «капризами».
— Надя, не выдумывай, — говорил папа, когда она начинала плакать без причины. — Ничего не случилось.
